— Да он постоянно ко всем лез! Он Антона с первого класса изводит! Он — сволочь.
Я упрямо возразил:
— Он не сволочь.
— Сволочь!
— Он не совсем плохой.
— Как это?
— Совсем плохих людей не существует
— О, может, и Чикатило был не совсем плохой человек?
Я снова поморщился:
— Чикатило был не человек. Он маньяк. Я с тобой о людях говорю, а не о маньяках.
— В классе никто тебя не осуждает. Все понимают, один ты против самого себя.
— Они дураки.
— За тебя даже Костя. Он что, тоже дурак?
— То, что Костя математику знает, не значит, что он не дурак…
Я поднял голову и начал разглядывать Лену, как будто впервые увидел её по-настоящему.
— Какая ты…
— Какая?
— Я думал, что никого нет лучше тебя. А ты… за жестокость.
До сих пор я был апатичен и погружён в себя, но это осознание меня немного оживило.
Лена сказала:
— Я не передумаю. Жаль, что у тебя отобрали молоток.
Меня снова передёрнуло:
— Кошмар.
Но она уже начала злиться:
— Я думала, ты храбрый, а сейчас вижу какого-то размазню! Вот это кошмар!
Я сказал тихо:
— Иди домой.
Она вскочила. Резко повернулась, пошла к двери. У дверей притормозила — ждала, что я окликну. Но я не стал.
Когда она ушла, мне почему-то захотелось поговорить со Львом.
Он сидел в зале и, похоже, как и я, смотрел в одну точку. Я приблизился. Тогда он перевёл взгляд на меня, но ничего не сказал. Я тоже молчал. Когда наши глаза встретились, что-то изменилось в его лице, будто он стал взволнованнее.
"— Что с тобой, Мики? — тихо спросил он.
Справа от нас висело большое зеркало, и я посмотрел на себя: взъерошенного, растрёпанного, в следах крови на одежде и лице (видимо, размазал с рук). Вообще-то от вида крови меня обычно тошнит. Но тогда не тошнило. Я смотрел будто не на себя, будто кто-то другой стоял в зеркале, и мысленно вторил: «Это не может быть правдой».
А если это правда, то как дальше жить?
И я расплакался, упёршись лбом Льву в грудь и оставив следы от слёз на его белой рубашке. Но я был рад тому, что плачу. Это были слёзы, приносящие облегчение, как раскаяние, как искупление.