И тихого человечка в мятом спортивном костюме, который тот носил исключительно, подозреваю, антуражу ради. О взгляде его… о том, как притихли, поджав хвосты, безопасники. И лишь Марьяна Антоновна, старший наш бухгалтер, в свои шестьдесят семь лет полагавшая себя то ли бессмертной, то ли слишком старой, чтобы бояться чего-то, погрозила чужаку пальцем, сказав:
— Не наглейте, батенька…
И как ни странно, одной этой фразы хватило, чтобы тот убрался.
Я не знаю, почему те люди вообще появились.
И то, как Сам оседает в кресле, растирая пухлой ладонью грудь. Белое лицо его, какое то разом оплывшее, некрасивое, хотя он и в прежние времена красотой не отличался, но…
— Никогда, Оленька… послушайте старого опытного человека… никогда не связывайтесь с тем миром.
Он и вправду слег на неделю, как поговаривали, с микроинфарктом, впрочем, находились и те, которые полагали, будто дело в банальном запое, но…
Стало тихо.
Нет, я понимаю, что здешний преступный мир все-таки уступает тому и в степени организованности, и в возможностях, но…
Неспокойно.
И беспокойство это мешает принимать сочувствия… вот господин Агуру кивает, и сыновья его, одинаковые, словно по одной форме отлитые, тоже кивают. Мол, какое несчастье…
Случается…
Дом старый… свеча упала, а может, искра на крышу села. На рынке, чтоб вы знали, всякое водится… и не след думать, госпожа Иоко, что кто-то защищен от вышнего суда…
Мне не нравится его взгляд.
Оценивающий.
Торжествующий? Он с трудом, но все-таки скрывает неподдельную радость свою, сквозь которую нет-нет, да пробивается тревога: вдруг да решу я отстроить лавку, вдруг да новая возымеет над ним ту же силу, что и старая.
Господин Агуру впервые за долгие годы спал спокойно.
Не в лавке дело, а в том, что душа его жертвы обрела покой, но я промолчу.
И поклонюсь.