Я икала, и размазывала слезы пополам с соплями по лицу, и держалась за руку единственного человека, которому могла верить. И…
— Бестолковая, — почти нежно сказал Урлак и, набросив на плечи горячую свою куртку, завернул в нее, а после передал Бьорну, который ворчанием подтвердил, что именно думает. И…
Эта ночь длилась так долго.
Я встречала рассвет, сидя на повозке, охраняемой сразу шестью стражниками, не способная отделаться от мысли, что они не столько берегут меня, сколько следят, чтобы не сбежала.
Урлак ушел.
Куртка осталась.
И пес под рукой тихо повизгивал. Ему явно хотелось туда, где над забором поднималось пламя… сомневаюсь, что матушка планировала сжечь свой дом дотла, но все пошло иначе.
И я заплакала опять, а девочка-оннасю ладошками вытирала слезы. И зеленые глаза ее тускло светились во тьме… люди-чудовища… боги… кто бы знал, как я устала от всего этого. В какой-то момент я, кажется, уснула, хотя это было невозможно, и оказалась на уже знакомом берегу.
— Я жду тебя, — сказали мне, бросая камень в воду.
— Я купила тебе погребальное кимоно… красивое… я принесу рисовых лепешек и еще сладостей. Ты любишь сладости?
Она что-то ответила, но это было неважно.
Мы сидели и бросали камни в море, а те не тонули, и это казалось правильным.
— Тебе пора, — сказала девочка-демон, — живым здесь нельзя оставаться надолго.
А я хотела ответить, что устала быть живой, когда мир изменился и я очутилась в храме.
Гармонично.
Равновесно.
И пахло надеждой.
Разве я и вправду желаю закончить свой путь?
Я — нет?
А вот Иоко…
Она устала быть там, в мире яви, и пусть связь ее с телом ослабла, да и сама душа давно ушла дорогой мертвых, но что-то осталось.
Память?
Она дарит мне ее.
Из стены шагнула девушка, чье лицо мне было так хорошо знакомо.
Иоко смотрела спокойно.
И с миром.
Она не сердится на меня за то, что я заняла ее тело. Она… она бы не справилась. И здесь, в месте, где пересекаются пути живых и мертвых, ей легко говорить.
Цветок вишни на ее руках — это дар.
Памяти.
И я беру его.
Спасибо.