И не трогай больше кошку, а то вдруг и вправду бакэнеко?
Деньги мальчишка не тронул.
И настроение поднялось. Я передала чашу с серебром Шину, которая глянула на меня как-то… странно?
— Вы уверены, госпожа?
Я пожала плечами.
— Ваша матушка… посетит нас сегодня. — Шину тронула монетки пальцем и протянула чашу мне. — И возможно, будет недовольна…
И вновь я чего-то не знаю.
Не помню… и хорошо, что колдунов и одержимых здесь не сжигают. Это я уже успела выяснить.
— Возьми. Нам они нужнее.
Если я правильно помню, то матушка Иоко отнюдь не бедствует.
Монеты Иоко помнит.
Она помогала пересчитывать их, укладывая ровными рядами в специальные шкатулки. В одну помещалось ровно две тысячи монет. И седовласый поверенный пробегался пальцами по ребрам, то ли пересчитывая за Иоко, то ли просто наслаждаясь этим прикосновением. Он, облаченный в стеганый халат старого кроя, казался обыкновенным, этот старик, на чьем поясе висело семь печатей, а шапку украшал нефритовый шар.
И матушка старалась быть с ним любезной.
А он на нее не смотрел. И на меня не смотрел. На золото только. И мутноватые глаза его оживали.
«Драконий выблядок», — сплюнула мать, когда старик переступил порог. И Иоко показалось, что она услышала такой ехидный смех…
Нет, матушке денег хватило бы до конца ее дней.
Но почему лишь матушке?
Плохо не знать законов.
Я не успела.
Ее принесли в паланкине.
И высокий слуга с трещоткой шагал впереди, распугивая уличных мальчишек и голубей. Впрочем, на нашей улочке ни тех ни других не водилось, а потому голос его:
— Дорогу госпоже! — лишь беспокоил соседей.
Паланкин внесли во двор и бережно поставили на террасу. Скользнул в сторону шелковый полог, расшитый вишней… кажется, новый, во всяком случае, Иоко такого не помнила.
Матушка Иоко некогда была красива.
Она в совершенстве владела искусством рисования лица и теперь, спустя годы, лишь преуспела в нем. И наверное, по местным меркам, это было красиво. Я же видела перед собой не лицо, но маску. Белоснежную. Ровную.