— Ты сошла с ума!
— Но ведь в мире имеется столько флейт! — возразил Эскиль. — Почему же именно эта…
— Потому что та флейта, которая была у Тулы, оказалась испорченной, заколдованной. Скорее всего, эта тоже заколдована, раз она оказалась среди реликвий Людей Льда. Принес ее, Эскиль! И брось ее в огонь!
— Не делай этого! — закричал Хейке.
Между тем Сольвейг уже подбежала к фаэтону и, порывшись под сиденьем, нашла флейту. Но она тут же выпустила ее из рук, закричав от боли.
— Она жжется! — прошептала Сольвейг, широко раскрыв глаза.
И только тут Эскиль очнулся от оцепенения. Пока Хейке пытался высвободиться из пут, Эскиль схватил флейту, несмотря на боль, и бросил ее в огонь. Он промахнулся, но это его не смутило. Хейке дико протестовал, но Эскиль не обращал на это внимания. Он снова подбежал к флейте, схватил ее рукавом куртки, чтобы не обжечься, и на этот раз флейта оказалась в огне.
Куртка Эскиля загорелась, и Сольвейг принялась поливать его водой из деревянного ведерка.
— Сделай что-нибудь, Хейке! — воскликнула Винга.
Пламя погасло так же быстро, как и взметнулось вверх. Все дрова сгорели, но флейта была цела и невредима среди кучи пепла!
Все уставились на нее.
— Теперь мы знаем, что это такое, — сквозь зубы произнесла Винга. — Хейке… тебе известно, что никто из нас, кроме тебя, не обладает колдовской силой. Ясно, что Тенгель Злой тоже об этом знает, поскольку он выбрал именно тебя.
Лицо Хейке совершенно переменилось. Глаза его сверкали ненавистью к Винге.
— Не нужна мне никакая защита! — злобно воскликнул он. — Дай мне флейту! Развяжи меня!
— Шира! — в отчаянии воскликнула Винга, зная, что теперь только она может помочь. — Шира, я призываю тебя!
— Бесполезно, — презрительно, совершенно чужим, хриплым голосом, произнес Хейке.
Вцепившись в Хейке, Винга в отчаянии крикнула:
— Шира! Я взываю к тебе через Хейке!
— Отпусти меня, — прорычал он. — Отпусти… Я не зову тебя, Шира, она врет…
Но он ничего не мог поделать. Духи-защитники Людей Льда всегда приходили на помощь, когда нужно было защитить кого-то от Тенгеля Злого.
Хейке же пытался освободиться.
— Я не должен был… давать тебе… привязывать себя… — стонал он.