— Хорошо, — сказал Хейке. — Об этом я хотел бы послушать.
— Но я не совсем поняла, в чем дело. Похоже, люди очень боятся говорить об этом. «Эта жуть», было там написано.
— Это выражение было использовано и в другом месте, — заметил Эскиль. — «Обвал на Орлиной горе увлек за собой всю эту жуть», или что-то в этом роде.
— Так-так, — произнес Хейке. — Значит, костры горели на плато? Над Йолинсборгом?
— Да, теперь я припоминаю, — сказал Эскиль. — Однажды, когда я поднимался наверх, я заметил какое-то чуткое, призрачное свечение.
— Я слышала, как старики рассказывали о чем-то таком, — вставила Сольвейг.
— Заткнись, — оборвал ее Терье. Сделав вид, что не слышит сказанных Терье слов, Эскиль повернулся к Сольвейг и сказал:
— В самом деле? А я-то думал, что только я такой сверхчувствительный. Оказывается, другие тоже…
Сольвейг была рада тому, что он обратился прямо к ней и даже пошутил.
— Нет, это свечение люди видят с давних времен, — сказала она. — Не правда ли, Терье?
— Не болтай чепухи, — прошипел Терье, и радость умерла на ее застывшем лице.
— Ты узнала, что представляли собой эти костры?
— Нет, но в каком-то месте я прочитала о «наказании Господа, ниспосланном безбожнику». Не знаю, что имеется в виду.
— Обвал, происшедший в 1256 году, конечно, — сказал Эскиль.
— Нет, я имею в виду безбожника. Кто это был? И что он натворил? Был ли это господин Йолин, спрятавший свои сокровища в 1600-х годах?
— Завтра узнаем, — сказал Хейке.
На том они и разошлись.
Эскиль вышел во двор. Он и сам не знал, что ему было нужно. В это время из хлева показалась Сольвейг. Вечер был теплым и тихим. Эскиль стоял и смотрел на фьорд. Проходя мимо него, она ради вежливости негромко сказал:
— Хороший вечер…
— Да, — пробурчал он и засунул руки в карманы. Она не знала, что еще сказать ему. «Не уходи…» — молил мысленно Эскиль, не в силах думать ни о чем другом."
"— Теленок облизал меня, — с нервозной улыбкой сказала она, — так что у меня все руки мокрые.
Он посмотрел на ее руки и улыбнулся — с оттенком мужского превосходства. Но не злобно.
Некоторое время оба молчали.
— Ты, должно быть, очень страдал в тюрьме от одиночества, — каким-то извиняющимся тоном произнесла она.
— Да, разумеется.
— Нет ничего странного в том, что тебе нравится общество Ингер-Лизе, — мягко и дружелюбно сказала Сольвейг.
— Я не обращаю внимания на таких ряженых кукол.