По тому, как он вытянул перед собой правую ногу, Фрэнсис поняла, что его нога все еще побаливает.
— Вы смотрите на это с внешней стороны, Фрэнсис, — сказал он, — и это абсолютно естественно. Но я совершенно запутался. Держаться в стороне от войны — если это вообще возможно — означало бы для меня в первую очередь отказаться повиноваться фюреру. То есть бросить других в беде, позволить им оказаться в тяжелом положении, а самому пребывать в безопасности. Братья, друзья… они умирают в окопах, а я блаженствую дома?
— Вы делаете больше, чем должны делать.
— Я как раз пытаюсь забыть некоторые вещи, — резко перебил он ее, — выколотить их из своей памяти.
Фрэнсис понимала, что он говорил о своих братьях.
— Иногда, — сказала она тихо, — вся жизнь кажется мне злым роком. В ней постоянно и все больше запутываешься.
В глазах Петера отражалась печаль, для которой он был слишком молод.
— Да, — сказал он, — это природа судьбы. От нее не убежать. Сколько ни пытаться.
— Это уже случилось. Невозможно оставить человека умирать в какой-то овчарне. У нас не было выбора, и не о чем было размышлять.
— Вы могли бы сразу выдать меня.
— Мы не сделали этого, а сейчас уже все равно слишком поздно. Главное — чтобы вся эта история оставалась тайной.
— Вы боитесь…
Это было утверждение, а не вопрос, и Фрэнсис кивнула. Глупо отрицать свой страх.
— Иногда — да. Я просто стараюсь не думать о том, что могло бы случиться. Пока все держат язык за зубами, всё будет спокойно. — Немного подумав, она продолжила: — Больше всех меня беспокоит Лора. Она могла обо всем написать в письме своей сестре, и та с большим удовольствием подложила бы мне свинью.
Петер удивленно поднял брови.
— В самом деле?
— Марджори меня ненавидит.
— У меня сложилось впечатление, что у вас здесь бушует буря страстей…
— Да?
— Ну да… я, конечно, не хочу вмешиваться, но мне кажется, что между вами и вашей сестрой ощущается определенное напряжение. Такое впечатление, что достаточно одной искры, чтобы произошел взрыв.