– Я уже сказала, что ничего не желаю слышать о твоих смехотворных предложениях, – охваченная тревогой, она повысила голос.
Селиг ответил тоном, каким обычно говорил с неразумными детьми:
– Разве тебе не предоставили выбора? Ты должна смириться с тем, что есть, и если уже решила, как поступишь…
– Нет!
– Тогда прошу прощения, но могу поклясться, что ни разу не услышал из твоих уст слово «хозяин». Готов признать, что ошибся, если повторишь его сейчас.
Губы Эрики сжались так плотно, что побелели. Однако Селиг вовсе не рассердился, увидев это.
– Нет? – сказал он за нее. – Оказывается, я с самого начала был прав! Ты решила выставить перед всеми свои жалкие прелести?! Уверен, что оставшиеся в зале найдут это зрелище чрезвычайно забавным. Ну, а теперь можешь снять одежду.
Если Селиг пытался объяснить, что ее так называемый «выбор» оказался худшим из двух зол, то это ему великолепно удалось. Эрика не могла вынести его хладнокровной игры, от которой сам Селиг получал такое удовольствие.
– У меня нет ни малейшего желания забавлять кого бы то ни было, – холодно заявила девушка, – и меньше всех – тебя. Если ты еще не заметил, болван безмозглый, могу объяснить: я не желаю иметь с тобой ничего общего.
Селиг, казалось, удивился, словно действительно не ожидал отказа. И это вряд ли ему понравилось, хотя нахмуренное лицо могло быть чистым притворством.
– Открытое неповиновение?
Эрика кивнула:
– Это ты решил, не я.
Селиг еще больше нахмурился, но через мгновение расплылся в улыбке:
– Думаю, что я неплохо владею искусством раздевать женщин! И кроме того, ты вся обмотана цепями и не сможешь сопротивляться, а поэтому находишься в невыгодном положении. Протяни руки, и я освобожу тебя.
«Невыгодное положение? Справедливость? От него?» – подумала Эрика.
Ей бы следовало сразу заподозрить Селига, но обещание свободы оказалось слишком большим искушением.
Эрика протянула руки, но слишком поздно поняла, что платье просто не стянуть с плеч, если не снять кандалы.