Из глубины послышался смех Элвины, и Терджис приободрился, посчитав, что узнику стало легче.
– Ему лучше? – осведомился викинг.
Элвина даже не пыталась скрыть радость и, весело усмехаясь, объявила:
– Нет, жар усилился. Скорее всего подохнет.
Терджис оцепенел от ужаса:
– Но почему же ты веселишься?
Нисколько не испугавшись его угрюмого вида, знахарка пожала плечами:
– Хорошо, когда кельт так мучается! Вот такой же убил моего бедного мужа!
Но Терджису уже было все равно:
– Если ты по злобе отравила его…
– Нет, викинг, этого просто не может быть.
Она осмелилась рассмеяться снова неприятным визгливым смехом, резанувшим уши Терджиса.
– Даже слабительное не помогло! Он весь горит, а лихорадка ведет его все дальше в мир кошмаров! Я ухаживала за ним со всем старанием, но ему чудятся страшные пытки.
– Убирайся тогда, если ни на что не способна! – прорычал Терджис. – Твое веселье здесь ни к чему!
– Это ты считаешь, но я думаю по-другому. Никогда и не мечтала, что смогу отомстить за мужа, но теперь вижу, что мечты сбылись, и мне для этого не пришлось и руки поднять. Божья справедливость, викинг.
– Дура, ведь он вовсе не кельт!
Старая ведьма презрительно фыркнула: – У меня есть глаза, викинг.
Терджис даже не смог приказать ей убраться. Вместо этого он просто подхватил ее на руки и выкинул за дверь. За спиной стонал Селиг, по-прежнему метавшийся в горячке.
Настало утро, и Эрика, покинув спящего племянника, направилась к себе. Она не спала всю ночь, сидя у постели Терстона, держа маленькую ручку и мучаясь всякий раз, когда тот шевелился и хныкал. Терджис, как мог, составил сломанную кость, Элвина туго забинтовала кисть, оставив лекарства, помогающие избавиться от боли и опухоли, но пройдет еще много недель, прежде чем малыш почувствует облегчение, и еще больше месяцев, пока наконец станет известно, правильно ли срослась рука.
Она заверила Элвину, что и раньше видела, как выправляют кости, но на самом деле это было всего однажды, когда брат сломал ногу.