А теперь не было ничего, кроме лоскута коричневатой и шершавой, чуть зудящей кожи…
Он попятился в комнату, наступил на собственный сползший носок и чуть не растянулся во весь рост. С грохотом опустился на колени, с воем стянул с себя пыльные, изрядно заскорузлые носки. И почти без удивления обнаружил, что на ступнях не хватает пальцев. Они отсутствовали через один, начиная с мизинца на левой, а на месте исчезнувших красовались уже знакомые бурые язвы, пронзительно пахшие хвоей.
Паштет метнулся к столику.
Комолкин снова закричал, да так, что чуть не порвал связки."
"В груди ухнуло. И парень вдруг осознал — шестым чувством, больше зная, чем ощущая, — что у него исчезло одно легкое и почка.
Левая штанина опала проколотым воздушным шариком. И не нужно было стягивать замызганные треники, чтобы понять — в основании опустевшего бедра он найдет совершенно такую же язву, благоухающую древесной смолой.
Жалобно подвывая, Паштет с неожиданной ловкостью вскочил в полный рост. Балансируя на одной ноге, попробовал набрать 112.
Комолкин повалился на матрас. Он стонал, хрипел и булькал, царапал единственной рукой язвы на лице и теле, барахтался и бился в истерике, словно утопающий, угодивший в глубинную воронку.
Он уходил по частям. Становился пунктирным.
Ему почти не было больно. Но дичайший страх, сковавший душу и сознание, доставлял яркие, пульсирующие, почти физические страдания…
Левой рукой Паштет потянулся к черному прямоугольнику окна, так и не завешенному новенькими шторами. Всхлипнул в последний раз, а затем навсегда потерял язык и связки.