Заскулил, с тоской вспоминая соседского кота, и единственным глазом ненадолго уставился в ночь, просыпавшуюся очередной порцией пушистого осеннего снега…
В себя он пришел от холода.
Точнее, от знания о том, что вокруг холодно — сам Паштет озноба не испытывал. Было темно. Он стоял навытяжку на самой опушке леса, по пояс утопая в густом декабрьском снегу. На его плечах лежали пышные белые эполеты.
Не в силах произнести ни звука, Комолкин скрипел и с ненавистью смотрел на многоэтажный дом, которого здесь быть не должно. Ужас пронзал фантомное сердце, но его призрак тут же отзывался — ты привыкнешь, братюня, страх не будет вечным.
Потрескивая на тайном и суетливом, на макушку взобралась пушистая белка. А возле себя, немного левее, Паштет заметил знакомую фигуру.
Мужскую, коренастую, стоящую на переднем краю сосновой фаланги. То, что он когда-то по глупости принимал за дутый капюшон пуховой куртки, оказалось густой коричневой гривой, в которой запутались палые листья, паутина и тонкие березовые веточки. Глотая смолистые слезы, Комолкин с надеждой наблюдал за тем, кто пришел мстить за убитых лесных братьев.
Рядом теснились такие же, как он сам. Молчаливые, еще юные, но уже начавшие обрастать толстой шершавой корой. Никто из живущих в многоэтажке не заметит, что местные сосны растут быстрее обычного. Куда быстрее…
Взгляд Паштета привлекло яркое пятно — на восьмом этаже засветилось окно кухни. Открылась пластиковая дверь, выпуская в ночь шум новоселья; на балконе показался крохотный мужской силуэт.
Через минуту курильщик заметил неподвижную фигуру подле Комолкина. Поднял руку и приветливо помахал. Пунктирный довольно зарычал и охотно помахал человеку в ответ. Братья и сестры по бокам от Павла Комолкина отозвались одобрительным скрипом ветвей."