Но, похоже, цыгане вкладывали иной смысл в слово «обтечь», ибо табор заструился весенним ручьем сквозь кольцо охраны. Шумно, круговертно. Длилось это недолго, но когда толпа схлынула, все оказались скованны по рукам и ногам: кто завязанными в узел лезвиями мечей, у кого кольчужные звенья спаялись так, что спеленали хозяина, у некоторых наручни вместе соединились – не отодрать. Но самое главное, вместо двух осужденных на цепной привязи был медведь.
Стражники оторопело смотрели на топтыгина, он на них.
Охрана тоже заголосила, правда, в основном на великом матерном, но пуститься в погоню так и не смогла: металл держал, памятуя о СЛОВЕ, которым мальчишка ему повелел.
Илас, в первый момент увидев голосящую цыганскую братию, удивился. Во второй начал лихорадочно искать знакомое женское лицо. Облик некоторых подошел бы, но… именно что подошел, подогнался.
– Обнимемся?
Ответить он ничего не успел, смерч из вороха юбок закружил его, обжег запястья, размыкая кандалы, и унес вместе с отхлынувшей волной ромалэ.
А дальше – практически бег. Топот ног, крики обманутых стражей и пьянящее чувство свободы! Жив, опять жив!
Эрдену достались не ласковые женские объятья, а висящий на шее мешком Леш. Недоколдун после того, как отпер двое кандалов и зачаровал железо на стражниках, был скорее мертв, чем жив и сейчас исправно отыгрывал роль четырехпудовой гири.
– Помоги уж, напарничек! – бросил дознаватель Иласу.
Сказанное несколько поумерило эйфорию блондина и он, подставив свое плечо и шею, закинул на оную вторую руку Леша. Парень мотался из стороны в сторону, как коромысло, которое взялись нести сразу два дюжих молодца, при этом норовя растянуть его в волос толщиной. Однако озвучить своего протеста парень не мог: не было ни сил, ни возможности.