Так и стояла молча, пока он снимал ботинки, понуро глядела себе под ноги, сплетя по-бабьи руки под грудью. Потом вздохнула прерывисто, ушла в спальню…
Что это с ней? Даже слова не сказала. И вздох этот прерывистый… Плакала, что ли? Да ну, быть этого не может! Чтобы Алиса, и плакала!
Пожал плечами, пошел следом, спросил чуть небрежно:
– Что это с тобой? Странная какая-то…
– Я странная? А что во мне странного, интересно? Ты дома не ночевал, не позвонил даже, не сказал, где ты… А вдруг с тобой что-то случилось? Что я должна была думать? И я после этого странная, да? Что за эпатаж, Филипп, объясни?
Голос ее был тихим и встревоженным, даже немного с хрипотцой, будто и впрямь плакала недавно.
– Неужели ты волновалась обо мне, Алиса?
– Да, представь себе! Я волновалась! И даже очень! И мама тоже волновалась…
– Ну, что Клара Георгиевна волновалась – это понятно. Но ты…
– Нет, а как ты хотел? Ты же мой муж! Ты дома не ночевал! Я, между прочим, всю ночь не спала… А ты ведешь себя, как… Будто тебе все равно… Будто я тебе совсем не нужна… Только не говори сейчас, что я сказала тебе что-то не то, что ты обиделся! Мало ли что я могла сказать! Может, у меня настроение плохое было! А ты… Да как ты мог вообще… Я же чуть с ума не сошла, я всю ночь не спала… Еще и ни на один звонок не ответил! Мама хотела в полицию звонить, в морги… Но я ей не разрешила, сказала, что мы просто поссорились… Ну нельзя же так издеваться над нами, Филипп! Ведешь себя, как глупый капризный ребенок, честное слово! Обиделся он, надо же! Пусть теперь всем плохо из-за моей обиды будет, да?
Она глянула на него в упор, и только сейчас он заметил черные круги под глазами, а в самих глазах страх и отчаяние.
Жалость и нежность нахлынули на него волной – аж горло перехватило, не задохнуться бы.
– Прости… Прости… Прости меня, я идиот… Прости…
Почувствовал, как ладони Алисы оглаживают его голову, как дрожат пальцы в нервной судороге. И еще сильнее сжал ее талию, и даже застонал от избытка вины и нежности. И любви…"
"Да, любви.