Другая семья

Но ты… Разве такого счастья я для тебя хотела? Ведь я же все для тебя, я живу только ради тебя… Нет, я просто слышать от тебя таких слов не могу!

– Так и не слушай! Я не твоя собственность, мам! Я в своей семье сама принимаю решения! Если я молчу обо всем об этом… Значит, мне так надо, понятно? А если тебе что-то не нравится, так ради бога… Мы можем уйти. Квартиру снимем… Да хоть сегодня можем уйти, если ты не замолчишь, понятно?

Клара Георгиевна заплакала, повернулась, ушла к себе. Он хотел было сказать что-то Алисе, но она остановила его повелительным жестом:

– Молчи… Молчи лучше, Филипп.

Ничего мне не говори, не надо. Я слушать не буду. Сходи лучше в магазин, памперсы заканчиваются. И продуктов купи… Судя по всему, обеды и ужины нам в ближайшее время не светят. Мама забастовку объявила. А мне надо хорошо питаться, иначе молоко пропадет.

Странно, но он даже благодарен был ей за это «молчи». И потому опрометью бросился исполнять все поручения и даже обед приготовил как мог.

Хотя, если честно… Не было в этом «молчи» ничего хорошего.

Потому что Алиса его будто совсем перестала замечать. Смотрела холодно и равнодушно, тихим голосом отдавала распоряжения – сделай то, сходи туда, принеси это. И все. На этом твоя семейная роль иссякла. Ну, можешь еще с колясочкой погулять, когда скажу…

Даже внешне Алиса изменилась, уже не так следила за собой, как раньше. Поправилась, подурнела. Но казалось, ей все равно, как выглядит – вся в ребенке была. И Клара Георгиевна тоже окунулась в хлопоты о ребенке, и была похожа на большую толстую курицу, оберегающую своих цыплят, дочку и внученьку.

С ним разговаривала сквозь зубы, а потом вообще перестала замечать. Кто-то приходит, кто-то уходит, и пусть… Если этот «кто-то» нужен зачем-то ее дочери – почему нет? Ладно…

Зато Катя его всегда ждала. Радовалась, хлопотала, щебетала без умолку. Обнимала крепко, гордо хвасталась успехами Миечки – как поела, как поспала, как улыбнулась… И спрашивала, почему он такой уставший и грустный.

И вздыхала с намеком – а вот если бы ты с нами был, мол… Мы бы не давали тебе грустить… Жаль, что ты этого никак не поймешь, милый…

Да понимал он, все понимал, господи! Только все равно ничего не мог решить. Виноватым себя чувствовал и перед Катей, и перед Алисой. Так и жил – на две семьи, с молчаливого согласия Алисы и молчаливого же непонимания Кати.

А иногда ему казалось – уже ничего не понимает, что в его жизни происходит.