– Угу, – без всякого энтузиазма воскликнула девушка.
Сделав Вере строгое внушение, я отложил телефон и вытер платком вспотевший лоб. Случилось самое неприятное, события начали развиваться наихудшим из всех возможных вариантов. Что делать? Надо расселять «невест», либо Веру, либо Лизу предстоит перетащить в другое место. Куда? Снять квартиру я не способен, попаду в финансовую яму. Ладно, сейчас займусь работой, пообщаюсь с этой Ольгой Корякиной, а уж потом займусь обстряпыванием собственных делишек. Делу время – потехе час.
Корякина разговаривала таким густым басом, что я сначала решил, будто трубку снял мужчина, и попросил:
– Сделайте одолжение, позовите Ольгу Дмитриевну.
– А кто ее спрашивает? – прогудело словно из бездонной бочки.
– Иван Павлович Подушкин. Мы лично не знакомы, но мне номер дала…
– Иван Павлович! – бас сменил тон с холодно-вежливого на дружеский. – Как же, великолепно помню вас, еще ребенком. Павел иногда приводил своего сына в лавку писателей. Я вам когда-то букварь подарила!
Из глубины моей памяти всплыло достаточно яркое воспоминание.
– Ой, Павел, осторожней, – вскрикивает симпатичная толстушка в ярком платье, – как бы не упала.
– Ради вас, Оленька, я согласен стать на четвереньки, – смеется отец.
Пампушечка быстро краснеет, а Павел Подушкин продолжает:
– Ангел мой, не пожалейте для несчастного прозаика вон ту книжечку, в темно-коричневом переплете.
Ольга оглядывается, берет томик и быстро сует его моему отцу со словами:
– Вообще-то издание лимитированно распределяется, секретарям Союза только продают, но для вас, Павел, я сделаю исключение.
Отец наклоняется и целует толстушечке руку, девушка делается похожей на вареного рака, хватает из какой-то пачки яркую брошюрку и, присев на корточки, протягивает издание мне.
– На, Ванечка, подарок от тети Оли, учись читать.
– Побойтесь бога, Оленька, какая же вы тетя, – смеется отец, – небось и двадцати не исполнилось.
Воспоминание стало тускнеть, я вынырнул из реки прошлого и воскликнул:"
"– Вы работали в Лавке писателей, на втором этаже, там, где отоваривали только членов Союза, в мансарду еще вела невообразимо крутая лестница.