— И это также означает, что мне никогда не придется устраивать вечера или принимать гостей. Ведь все это я ненавижу.
Я усмехнулась.
— Тогда я постараюсь не задерживаться.
Она изобразила удивленную оскорбленность, скрестив ноги под собой.
— Почему ты здесь?
— Кассиан сказал, ты проводишь здесь дни и ночи напролет с тех пор, как мы вернулись, и я подумала, что ты могла быть голодна. И… мне не чем было заняться.
— Кассиан любит совать нос в чужие дела.
— Он беспокоится о тебе. Обо всех вас. Вы единственная семья, что у него есть.
— Ах, — сказала она, изучая лист бумаги. Но, тем не менее, казалось, что это ей польстило. Мое внимание привлек цветной блеск на полу рядом с ней.
Она использовала свой кровавый рубин как пресс-папье для бумаг.
— Рис уговорил тебя не уничтожать Адриату из-за кровавого рубина?
Глаза Амрен метнулись вверх, полные штормов и необузданных морей.
— Он этого не делал. Это убедило меня не уничтожать Адриату, — она указала на свой комод.
На самом его верху подобно змее лежало знакомое колье из бриллиантов и рубинов. Я видела его раньше… в сокровищнице Тарквина.
— Как… откуда?
Амрен улыбнулась про себя.
— Его мне отправил Вариан. Чтобы смягчить заявление Тарквина о нашей кровавой вражде.
Я тогда подумала, что эти рубины может носить лишь могущественная женщина — и не могла подумать ни о какой другой, кроме той единственной, что сидела передо мной.
— Ты и Вариан…?
— Заманчиво, но нет. Этот болван не может определиться: хочет он меня или ненавидит.
— Почему не может быть оба варианта сразу?
Низкий смешок.
— И правда.
* * *
Таким образом потянулись недели ожидания. Ожидание того, когда Амрен заново освоит язык, на котором не говорит никто другой в нашем мире. Ожидание ответа смертных королев на нашу просьбу встретиться.
Азриэль продолжал попытки проникнуть в их дворы — однако все еще безрезультатно. Я слышала об этом в основном от Мор, которая всегда знала, когда он возвращался из Дома Ветра, и всегда считала своей обязанностью присутствовать в момент, когда он приземлялся.
Она рассказала мне не много деталей — и еще меньше о том, что невозможность проникновения его или его шпионов в те дворы тяжело сказывалась на Азриэле. Те стандарты, которые он установил для себя, призналась она мне, граничили с садизмом."
"Заставить Азриэля потратить хоть каплю времени на него самого, что не включало работу или тренировки, было практически невозможно.