Порой вечерами из окна своей спальни он смотрел на майдан, и ему мнилось, будто он видит Давая, который манит его, предлагая последовать за ним к реке, укутанной клубящимся туманом. Конечно, это был обман зрения, но Бахрам понимал, что отныне стал добычей всевозможных страхов и видений: Давай всегда будет караулить его в тени. Даже мысленно он не произносил «Хо Лао-кин» или «Давай», ибо теперь звучание этих имен казалось мантрой, вызывающей мертвых.
Но как ни старался он их изгнать, в голове аукало их эхо.
Однажды за завтраком секретарь сказал:
— Сет-джи, мистер Слейд выступил с большой статьей, в которой резко критикует капитана Эллиотта.
— За что же?
— Редактор разъярен тем, что британский представитель открыто высказался против контрабанды опия.
— Прочтите-ка, мунши-джи.
— «Из слов капитана Эллиотта явно следует, что он и английское правительство осуждают контрабанду опия по реке, но поощряют ее вне водных пределов и на китайском побережье. Во втором случае доставка сотни ящиков не станет ни преступлением, ни злом, а вот в первом — провоз даже одного ящика или нескольких футляров явится и тем, и другим! Восхитительная логика правительства и общественных деятелей! Выдающийся пример морали политиков и коммерсантов! И как же капитан Эллиотт объяснит это местным властям, не касаясь вопроса опийной торговли в целом?» — Нил остановился и глянул на хозяина.
— Да, продолжайте.
— «До нас дошли слухи, что через гильдию китайских купцов капитан Эллиотт подал петицию губернатору Кантона.
Всем хорошо известно, что фактически все китайские законы никогда не применялись к иностранцам, за исключением случаев тяжкого преступления.
— Меня? — Бахрам оттолкнул тарелку и резко встал из-за стола.