Дымная река

Пусть это не шедевр, но я в жизни не владел ничем драгоценнее!

Так что, о моя прекрасная роза Паглсбери, все опять хорошо: я воссоединился с другом, хандра меня оставила, и я так счастлив, что не могу представить день, когда придется покинуть этот город…

Даже на секунду не допускай мысли, милая Пагли, что я забыл о твоих камелиях — ничуть! Как только возобновится движение на реке, я тотчас предприму новую попытку добраться до Фа-Ти."

"В заключение не могу пройти мимо эпизода, о котором ты поведала в своем последнем письме — твоей маленькой стычке с корабельным коком.

Не принимай это близко к сердцу, дорогая, — в твоем замечании, что на камбузе пахнет как в crêperie, блинной, нет ничего дурного. Кок обиделся зря. Видимо, он, не владея французским, не понял твоего комплимента его блинам и расстроился, совершенно ошибочно посчитав, что ты сравниваешь его камбуз с нужником, который в грубом английском просторечье именуется crappery, то бишь, извини, сральником.

Ах, как хотелось бы видеть лицо кока после твоих слов о том, что ты обожаешь запах поджаристых crêpes! Клянусь, это было нечто незабываемое!

Бахрам свою религию чтил, однако не фанатично — он бы и рад дотошно соблюдать все обряды, но этому препятствовали условия деловой жизни.

И все же он не расставался с седре и кошти, а на прикроватной тумбочке всегда лежал том Хорде Авесты[53]. В Бомбее он частенько сопровождал Ширинбай в ее ежедневных посещениях Храма Огня и старался не пропускать проповедей муллы Фероза. В Кантоне он сам ухаживал за жертвенником в своей спальне: каждодневно окуривал ладаном изображение Пророка, регулярно менял под ним цветы и фрукты и следил, чтобы лампада горела всегда. Но, главное, стремился по возможности не изменять основным принципам зороастризма, привитым с детства: хумата, хухта, хваршта — добрые мысли, добрые слова, добрые дела.

Добродушным, но почтительным отношением к религии Бахрам не отличался от соплеменников, однако разнился с ними отсутствием легковерия — в кругу торговцев он был в числе тех немногих, кто никогда не искал руководства провидцев, астрологов, прорицателей и прочих.

Если в том он был белой вороной, то лишь потому, что больше полагался на собственный ум и свою дальновидность, нежели ворожбу знахарей-ясновидцев.

Но вот сейчас, когда холодный декабрь сменился студеным январем, он начал сильно сомневаться в своей прозорливости: куда ни глянь, везде неразбериха, каждый день все новые заявления и указы, добавляющие сумятицы.