Я расплатилась за кофе и еще немного посидела, наблюдая за прохожими.
Домой я возвращалась пешком, продолжая ломать голову: чем мне так не нравится эта история? Ясное дело, шантаж – штука скверная, следовательно, и история, связанная с ним, хорошей быть не может. Но речь, конечно, прежде всего о моей подруге. Людмила Михайловна существо взбалмошное, темпераментное и нервное. И сейчас, по идее, должна заливаться слезами и гневаться на Господа, который так некстати решил наказать ее за прелюбодеяние.
Тут у меня зазвонил мобильный. Взглянув на дисплей, я увидела Милкин номер и поспешила ответить.
– Ты не вздумай сказать кому-нибудь о нашем разговоре, – ворчливо произнесла она.
– Сейчас начну развешивать объявления на столбах и заборах.
– Главное, Славке своему ни слова, не то непременно к нам охрану приставит. Мало того, что фоток лишусь, еще полгорода будет знать, что меня шантажируют.
– Славка не из тех, кто любит трепаться.
– Он, может, и не из тех. А его ребята? На каждый роток не накинешь платок.
Последняя фраза меня доконала. Она точно не из лексикона моей подруги.
– Большое горе меняет людей, – вздохнула я и зашагала быстрее.
До моего дома оставалось два квартала, когда телефон вновь затрезвонил, а я с сожалением вспомнила те времена, когда обходилась без мобильного. На этот раз звонила мама.
– Где ты? – сурово спросила она. Я прикинула, есть ли на мне какой грех, и с облегчением вздохнула, ни одного существенного не обнаружив.
– Иду по улице, – ответила я.
– Не мешало бы навестить родителей, – суровости в мамином голосе лишь прибавилось. – Мы дома, так что, будь добра, приезжай прямо сейчас.
– С чего такая срочность?
– Тебе надо, чтобы мать при смерти лежала? Иначе времени для меня не найдется? И добро бы ты была занята чем-то полезным…
Я развернулась в направлении родительского дома, слушая сетования родительницы по поводу своей непутевости.