У него матушка страдала подобным, и все подробности этой болезни – обещания, клятвы, больницы, срывы, истерики, чекушки в туалетном бачке – он знал отлично. Знал и сочувствовал, как брату по несчастью. А когда главный предложил «Узбекфильм», следак сказал:
– Езжай! Баба эта потрется еще в столице и съедет в свой колхоз. А ты поживи там пару лет. Солнце, арыки, черешня, плов – красота!
И Городецкий уехал. А когда спустя три года вернулся, нашел в почтовом ящике письмо: последнее «прощай» от тещи. Та желала ему поскорее сдохнуть в страшных мучениях, сулила страшную смерть всем его близким, проклинала его будущих детей, ну и прочее в том же духе.
* * *А потом Ташкент. Там было неплохо, очень хорошо было в Ташкенте!
В столицу Городецкий не торопился. Боялся. Не призрака тещи, понимал, что она уже исчезла, не пустой квартиры, не косых взглядов коллег.
Тут пришла телеграмма от Фаечки: «Максика похоронили. Скоропостижно скончался ударом».
Он тут же позвонил ей:
– Почему не сообщила раньше?
Она, захлебываясь в рыданиях, обиделась:
– Мне было ни до чего, понимаешь? Я про тебя не подумала!
Он разозлился и бросил трубку. Ей было ни до чего! До себя ей было, понятно. Забыла, что у ее Максика есть родной сын.
Потом простил.
А Москвы он боялся. Отвык. Боялся спешки, толчеи, очередей. И зимы боялся. Тоже отвык.
Там, в Ташкенте, быстро свернул одну малозначительную историю. Девочка-монтажер. Кореянка по матери. Симпатичная, тоненькая, глаза узкие, светло-серые. Хорошая девочка. Он улетал, а она в три ручья ревела. Просила забрать с собой.
– Ты что, милая? Какое «с собой»? Я тебе что-то обещал? Разве такое было?
Сказал зло, раздраженно. Она мотала головой и захлебывалась в слезах. Он шарахнул дверью монтажной так, что в коридоре брызнул осколками древний плафон. Из закаленного стекла толщиной в два пальца. Как ее звали? Марина?
* * *В Москве Городецкий почувствовал себя провинциалом. Как ему не хватало солнца! Того самого, беспощадного, почти белого, от которого он так устал.