Однажды она, провожая Городецкого, прижалась к нему тощим, почти детским тельцем и прошептала, дыша прямо в лицо застарелым перегаром:
– Пошли со мной в ванную, а? Я столько лет не нюхала нормального мужика! Пожалей!
Городецкий, залившись по самую макушку горячей, злой и жалостливой кровью, отпихнул ее:
– Допилась ты, мать. Может, в больницу, а, Тань?
Она пьяно расхохоталась:
– Поверил, да? Ну и балбес ты, Городецкий! Чтобы я, да тебя… После моего Вовчика!
И плюнула ему в лицо.
Он выскочил за дверь и бросился прочь, словно от чумы.
Потом начались пьянки с соседями-уголовниками. В одной из них Таньку, повздорившую с собутыльниками, зарезал сосед. Вовка, на минуту протрезвев, бросился на того с кухонным ножом. В итоге три трупа и конец их несчастной жизни.
Это был второй друг Городецкого. Пожалуй, даже первый по близости духа.
На похороны он не пошел. Причин не искал, не пошел, и все. Не мог на это смотреть.
Про Мишку он вспомнил спустя пару недель. Никто не мог его найти и вызвать, кроме него, Городецкого. Только он знал номер Мишкиной партии.
Мишку, кстати, он встретил спустя много лет, тот окликнул его на улице. Городецкий обернулся – кто мог окликнуть его «дядя Илья»? Узнал его сразу, Мишка стал очень похож на Вовку. Те же пронзительные серые глаза, тот же упрямый рот.
Они обнялись.
"Вспоминая Ходасевичей, он думал, что не сделал для них самого главного. Например, мог устроить Вовку на работу. На студию, к примеру.