Да так, что в глазах потемнело и он, впервые в жизни, не на шутку перепугался.
Затошнило и заломило в боку и в груди. Страх, холодный и липкий, потек по спине густым потом.
Он лежал молча, крепко стиснув зубы. Анна засуетилась, побежала на кухню, намочила полотенце, чтобы положить ему на голову. Нашла остатки (с трудом набралось десять капель) выдохшегося валокордина. Крепко держала его за запястье, пытаясь сосчитать пульс. Требовала вызвать «неотложку».
Он сначала сопротивлялся, а потом сдался, кончились и без того малые силы.
«Неотложка» приехала через полчаса. Врач, измерив давление, стал настаивать на госпитализации: криз, возраст, дело серьезное. Он жестко ответил «нет» и подписал бумагу об отказе. Она крутилась рядом, умоляла поехать в больницу:
– На два дня, Илюшенька! Обещаю тебе, на два дня!
Хватала за руки молодого врача, умоляла фельдшерицу уговорить его. Медики молча переглядывались и тяжело вздыхали. Потом фельдшерица предложила сделать ей укол: «Вам же будет легче, поверьте!»"
"Анна возмутилась, обиделась, расплакалась, разругалась с луноликой фельдшерицей, вытащила врача в коридор и начала ему жарко шептать что-то в ухо.
– Правда, девочка! Куда от правды деваться!
Вскоре он, под действием уколов, крепко уснул.
Два дня после этого она не давала ему вставать с постели, водила в туалет, требовала, чтобы он там не запирался. Терла на терке яблоки, варила бульон на третьей воде и каждые полчаса измеряла ему давление новеньким японским тонометром.
Он сопротивлялся ее заботе, сначала рьяно, потом вяло, понимая, что все равно останется в проигрыше. Плевался тертой морковью, прятал в ладонь таблетки и тихо ворчал:
– Надоело.
Анна добилась кардиограммы на дому, сунув заведующей в поликлинике в нос журналистскую корочку. Кардиограмма оказалась не очень. Она уговаривала его отказаться от поездки. На это он показал большую дулю:
– Не выйдет! И не старайся!
Даже пошутил:
– Не поедешь, найду телку помоложе.
Через пять дней стали собирать вещи. Она – тщательно, он – равнодушно:
– Ненавижу сборы.