Даже для закалённых в боях суворовских воинов поле боя представляло необычную картину.
— Ну и поработали мы, братцы! — говорили они, оглядываясь вокруг. И в словах этих звучала уже не радость и гордость, а больше жалость и сострадание к поверженным, столь свойственные русскому человеку, перешедшему из состояния гнева и возбуждения к спокойствию.
— Да кто же виноват-то, братцы? — рассуждали солдаты. — Ведь сами они виноваты. Прости нас, Господи Боже наш! — прибавляли, набожно крестясь. — Ведь сами же они первые начали безоружных ребяток резать? Прости, Господи, а покойникам дай Царствие Твоё небесное!
Глава 8.
Раненых — как поляков, так и русских, — доставляли к лекарям, где им оказывалась помощь. Русских покойных сносили и укладывали рядком, по своим полка́м, а там уж поротно и поэскадронно. В головах ставились образа, священники служили панихиды по убитым и молебны за избавление от смерти. Из окрестных деревень и из Бреста были собраны жители с лопатами, которые копали глубокие могилы, куда укладывали убитых поляков.
Двадцатитысячный корпус Сераковского перестал существовать. До Варшавы добралась лишь одна тысяча изнурённых и падших духом жолнёров. Потери русских были пять сотен человек убитыми и столько же ранеными. Полк Егорова потерял в этой битве шесть егерей, двенадцать получили ранение.
— Необеспеченность тыла, потери и большая усталость войск не позволяют нам пока что, господа, продолжить свой натиск, — пояснял собранным командирам полков Суворов.