Ее прикосновения – к своей груди, к тонкой полоске ткани между бедер – были такими осязаемыми, словно она касалась не себя, а его. И ее слова – о том, что хочет выполнить любое его желание, ее готовность сделать для него это не потому, что он попросил или приказал, а потому что она хотела того сама – все эти вещи, вместе взятые, были настолько невероятными и настолько желанными, что для него перестало существовать все вокруг. Все звуки, все страхи, все мысли – все отошло куда-то на задний план, потеряло свое значение от одной лишь близости этой женщины.
Он совершенно забыл о том, что вынужден находиться в ненавистном кресле, совершенно забыл обо всем, что так возненавидел в себе после аварии – теперь ему было на это все равно. Теперь, когда Арина хотела его, несмотря ни на что. Хотела по-настоящему. Со всеми его атрибутами – инвалидностью, тяжелым характером, огрубевшим голосом. Хотела его, такого уродливого, каким он казался сам себе ещё недавно – внешне и внутренне – и каким не ощущал себя впервые за долгое время – именно сейчас, в этот самый момент, где самая желанная женщина предлагала выполнить любое его желание.
Горло неожиданно сдавило тяжёлым комом, который пришел вместе с пониманием того, что никто и никогда до нее не предлагал ему ничего подобного. Все только брали – брат, бывшая жена, друзья… тоже бывшие. И это было так много для него, имевшего когда-то все и одновременно – ничего, что даже если бы он уже не решил, что никогда не отпустит от себя Арину, одной этой фразы хватило бы теперь для того, чтобы понять – эту женщину он потерять не может.
Роман протянул к ней руку, и, когда она вложила свою ладонь в его, мягко, почти невесомо коснулся губами ее запястья, прижал прохладные тонкие пальцы к свой щеке и выдохнул, глядя ей в глаза:
– Я хочу то, чего от тебя не получал ещё никто, Арина. Что бы это ни было.
– То, что от меня не получал никто, у тебя уже есть, – ответила она быстро, будто боялась передумать и не признаться: – Я вся – есть.
Арина смотрела на него безотрывно, желая только того, чтобы он понял, что именно она имела ввиду. У возбуждения, что испытывала сейчас, теперь были совсем иные нотки, и совсем иной привкус. Оно не перестало быть острым, но к нему примешались оттенки щемящей нежности. И желания, чтобы эта ночь стала особенной, когда оба забудут, что связывало их на самом деле.