Данилов достал из кармана перочинный ножик, раскрыл, вытащил маленькое лезвие.
– Значит, говоришь, перед тренировкой вы сюда вешаете одежду?
Лялин кивнул.
Данилов вставил лезвие в замочную скважину, подергал немного, и шкафчик открылся.
– Евдокимова рядом?
– Да, – как-то отрешенно ответил Лялин.
По его лицу Данилов понял, что капитан не мог представить себе, что здесь, в спортобществе, где он проводил самые лучшие минуты жизни, может случиться нечто отвратительное и грязное.
Шкафчик Евдокимова тоже открылся сразу.
– Вот видите, – Данилов положил в карман ножик, – это единственное место, где вы оставляете свои документы.
Лялин молчал. И Данилов подумал, что он похож на обиженного ребенка, которому ничего не подарили на день рождения.
– Так как же, товарищ подполковник, – голос капитана сорвался, – неужели здесь?
– Вы же разыскник, Лялин, думаю, что это самая перспективная версия. Тренер надежный человек?
– Да.
И Данилову понравилась твердость этого парня, с которой он защитил, одним всего словом, своего наставника.
– А остальные?
– Кого вы имеете в виду?
– Боксеров, например.
Лялин задумался:
– Знаете, товарищ подполковник, у нас боксеры или пацаны непризывного, или работники органов, или чемпионы, у которых бронь.
– Хорошо. А обслуживающий персонал?
– Здесь бывают только массажисты, ну и врач, конечно.
– Понимаете, мы с вами не можем, Борис, обращаться по начальству, требовать личные дела, объяснять суть дела. Начальник приказал мне все сделать втихую, чтобы скандал этот не стал для вас суровым наказанием.
– Знаете, товарищ подполковник, мне даже верить не хочется, что здесь такое случиться может.
– Тогда, Лялин, – жестко сказал Данилов, – есть всего одна версия, что вы сами передали свои удостоверения преступникам.
– Как вы можете…
– Могу, Лялин, если вы отказываетесь работать.
У выхода из спортзала их ждал Быков, сидевший за рулем ГАЗ-67Б, в просторечии именуемого «Иван-Виллис».
– Это что? – подошел Данилов.
– Машину новую дали.
– А как же зимой ездить будем?
– А до зимы, товарищ начальник, еще дожить надо.
– Справедливо.
– Куда?
– На Петровку.
У открытой машины было одно большое преимущество. Казалось, что ты не едешь, а прогуливаешься по разбежавшимся московским переулкам.