Эхо вины

Врачи сказали, что даже если он и выкарабкается, то на всю жизнь останется инвалидом, остановится в развитии и навсегда останется в умственном отношении маленьким мальчиком. И все-таки его родители молились, чтобы он не умер.

– Их можно понять.

– Их-то можно, но вот я… Я внутренне разрывалась на две части. Иной раз мне казалось, что лучше для него будет умереть.

– Как чувствовал себя Майкл в то время?

– Ужасно. В пятницу, накануне того злополучного дня, он ездил в Кембридж на машине. Один, без меня. Я сидела дома и делала реферат, затем начала работать в саду.

Вечером вернулся Майкл и поставил машину, как обычно, на подъезде к дому. Может быть, он не запер ее. В том, что случилось, он обвинял исключительно себя и не мог справиться с этим страшным грузом. Каждый день он бегал к Томми в больницу, дежурил у его кровати, плакал и молился. Он потерял сон и покой и страшно исхудал.

– Ты тоже считаешь его виноватым? – спросил Натан.

Вирджиния смотрела не на него, а мимо, в пространство. Ветер как раз выдрал клок из плотной облачной портьеры, и в небесном окошке показалась Сгурр Аласдэр – вершина самой высокой горы гряды Блэк Куиллинс.

Солнце проворно бросило на нее сноп лучей, но она снова сгинула, закутавшись в пушистую шаль облаков.

– Это был несчастный случай, – сказала Вирджиния. – Трагическое стечение обстоятельств. Мне кажется, никто конкретно в этом не виноват.

– Но ты, похоже, и не пыталась втолковать это Майклу?

– Нет. Мы без конца обсуждали это событие, но Майкл вбил себе в голову, что он – самый настоящий преступник.

А потом, одиннадцатого апреля, Томми умер. С этого момента стало еще хуже.

Ей пришлось взять на себя похоронные хлопоты. Майкл ходил как сомнамбула, едва помня себя. Выглядел он даже хуже, чем несчастные родители мальчика: землисто-серое лицо, воспаленные глаза, в которых, кроме усталости и печали, читалась бездонная пустота.

– Майкл пытался вернуться к своей обычной жизни, но день ото дня это давалось ему все труднее. Сначала мне казалось, что рано или поздно он войдет в свою привычную колею, однако потом я поняла: нет, он не отходит от случившегося, а переживает его с каждым днем все глубже и глубже.

В иные дни он вообще не ходил на работу, а лежал дома, уставившись в стену. Он больше не ездил в фитнес-студию, которую посещал раньше так охотно, не хотел видеть своих друзей. Чувство вины раздавило его в лепешку. Ему не хотелось жить, потому что больше не было Томми. Знаю, что он подумывал о самоубийстве.