Я никого не убивал.
– Молодой, – повернулся Пратт к писарю, – кликни костоломов, в пыточную тащить клиента неохота.
– Рассказывай. – Я хлопнул каторжанина по плечу. – Пока не поздно.
– О чем рассказывать? – прекрасно понимая, что взять на себя пять убийств равносильно весьма мучительной смерти на эшафоте, продолжил запираться парень. – Я в тюрьме был!
– Слушай, поможешь нам – никто об этом разговоре не узнает. – Я встал напротив Роха. – Без свидетелей, только мы втроем. Остаток срока на верфях отработаешь. Никаких новых обвинений.
– Ничем не могу помочь, – словно не слыша меня, заявил каторжанин.
– Можешь, Эд. И поможешь. – Я наклонился к нему и заглянул в глаза. – Джек, не пускай пока писаря обратно…
– Ты чего задумал? – обернулся стоявший у двери Пратт. – Себастьян, ты чего?
Я не ответил. Мне было больно. Намного больнее, чем будет Роху. Намного больнее, чем было бы ему в пыточной.
Руки намертво вцепились в дубовые подлокотники кресла, закрытые глаза налились чернотой.
Я открыл глаза, и Рох закричал. Он кричал, кричал и кричал и никак не мог отвести взгляд от моих зрачков, чернота в которых потихоньку рассеивалась, будто оседающий на дно взбаламученного ногами болотца ил.
– Стоять! – заорал Джек на кого-то и придержал дверь. – Все в порядке! Так ведь, Себастьян?
– Именно. – Я несколько раз моргнул, привыкая к неожиданно ставшему слишком ярким свету факелов. Обычно, когда бес в очередной раз пробовал на прочность мою волю, приходилось отлеживаться несколько часов. А тут то ли Рох принял часть удара на себя, то ли нечистый толком не успел набраться силенок, но чувствовал я себя вполне прилично.
– Что это было? – поинтересовался Пратт.
– Небольшой фокус, – поморщился я. Нет, определенно моя догадка оказалась верна: не стоит в следующий раз дожидаться, пока бес сам попытается вырваться на волю. А вообще – может, вышвырнуть его из своего тела в какого-нибудь бедолагу? Нет, не пойдет. Этот бесноватый потом меня первым делом к Святым и отправит.