Но какое же нужно проворство для этого! Видимо, он так и сделал?
– Вполне мог, – сказал Тим Аллертон. – В такие минуты, не забывайте, люди переживают потрясение, стресс. После выстрела на них находит столбняк.
– С вами именно так и было, мосье Аллертон?
– Именно так. Я встал как вкопанный, потом уже побежал к корме.
Из каюты Бесснера вышел Рейс и начальственным голосом сказал:
– Соблаговолите разойтись, нам надо вынести тело.
Все тут же разошлись. Пуаро тоже отошел в сторону. Корнелия с грустной убежденностью сказала ему:
– Я до конца дней буду помнить это путешествие.
Ее услышал Фергюсон.
– Это вас культура заела, – резко бросил он. – Учитесь у Востока принимать смерть: эпизод, не заслуживающий внимания.
– Пусть себе, – сказала Корнелия. – Они непросвещенные. Их жаль.
– И хорошо, что непросвещенные. Просвещение обескровило белую расу. Посмотрите на Америку – они же свихнулись на культуре. Гадость какая.
– По-моему, вы говорите чушь, – залилась краской Корнелия.
Мистер Фергюсон яростно застонал:
– Греческое искусство! Ренессанс! Исторические деятельницы! Тошно слушать! Только будущее, девушка, имеет значение, не прошлое. Три покойницы на борту – ну и что? Велика потеря! Линнет Дойл с ее деньгами, тунеядка горничная, бессмысленная дурища миссис Оттерборн. Неужели вы думаете, что кому-то интересно, живы они или нет? Мне – неинтересно.
– И неправильно считаете, – вскипела Корнелия. – Противно слушать, как вы говорите, говорите – и все о себе, о себе. Я недолюбливала миссис Оттерборн, но ее дочь обожала ее, смерть матери сломила несчастную. Я ничего не знаю про горничную-француженку, но кто-то ее, наверно, тоже любил. А что касается Линнет Дойл, то, не говоря о всем прочем, она была прекрасна. Она была такая красивая, что, когда входила в комнату, дыхание перехватывало.
Мистер Фергюсон отпрянул назад. Он вцепился себе в волосы и яростно рванул их.
– Все, сдаюсь, – сказал он. – Вы невозможны. Вы даже не можете по-женски затаить обиду.
Он повернулся к Пуаро.