Остались только одни и те же голые слова:
Прости, девочка моя, прости…
Очнулся Виктор от яростного, нечеловеческого крика:
- Ты что!? Сука! Что ты делаешь!? Отпусти, падла поганая! Убью!
Его дочь лежала на матраце с разведенными в стороны и вытянутыми как струны ногами, а между ними полулежал все тот же бычара, уперев обе руки в матрац и пытаясь вырвать свой член из ее влагалища. Все мышцы и жилы Светланкиного тела были неестественно напряжены, живот казался деревянным, а на лице и в глазах - страшная боль, смешанная с диким торжеством.
Захваченный ею зверь дергался ягодицами и изумленно таращился на свой корень, будто боялся, что тот сейчас оторвется. Он безуспешно пытался его вытащить, высоко поднимая свой зад и таща за собою Светланкино тело. Потом пробовал выдернуть его короткими рывками, но Светланкин лобок дергался за ним, как припаянный. Стал бить ее в живот, но тот только отпружинивал, а она как бы и не чувствовала этих ударов. Просунул туда руку, начал давить ею на лобок, пытаясь отстранить его, но от этого его боль только усиливалась и он орал, как резаный кабан.
Потом сунул туда обе руки, завалился при этом на бок и завыл, как собака. Они по инерции оба перевернулись, - он оказался на спине, а она на нем верхом, с выпрямленными в стороны ногами, сидя насаженной на него до упора так, что они казались слипшимися. Судороги пробегали по ее совсем незнакомому, будто чужому лицу, а из глаз сыпались бешеные искры.
Обеими ладонями он пытался обхватить место слияния, а она его не пускала, и его сил, поглощенных невыносимой болью, не хватало, чтобы туда пробиться.
Он совсем раскис, начал умолять ее, просить прощения. А она не обращала на него никакого внимания, она вообще ничего не видела и не слышала, она была сама в себе, в своей собственной боли.
А потом вдруг съежилась, задрожала, вытянула до невозможности свою шею, плотно обтянувшуюся ошейником, дико завизжала, резко рванулась всем телом вверх и вырвала его из себя.
"Он еще громче взревел, замер вытаращенными глазами и застыл, боясь пошевелиться. Затем опустил глаза к своему вспухшему, словно пузырь, синюшному члену, и смотрел на него заворожено, не смея прикоснуться или двинуть конечностями.
А она поползла, все еще раскоряченная, в сторону от него, вдоль нар.