Когда Кэм надевает на провода одноразовые рукава и распаковывает иглы, внутри меня происходит всплеск адреналина, и я начинаю понимать, почему Келси хотела сбежать из кресла.
Кэмерон слишком строго чертит грань между работой и личными отношениями, так что мне начинает не хватать его шуток. Наверное, именно с таким выражением лица он решает все свои мафиозные дела.
– Ты мог бы выглядеть не таким серьезным?
Вскинув брови, он легким движением головы смахивает челку со лба, а затем поправляет черные перчатки и опускает взгляд, продолжая заниматься своими делами.
Затем он вновь становится мастером, рассказывая поэтапно, что мы будем делать и как. На самом деле я почти не слушаю, что он говорит, а лишь любуюсь его лицом и губами.
Когда игла с краской касается моей кожи, то первые несколько секунд я ничего не чувствую – слышится только жужжание машинки, но потом все же ощущаю вибрацию и легкое жжение.
– Ну как ты, милая? – ласково спрашивает он, вытирая салфеткой излишки краски с кожи.
– Вполне терпимо. Знаешь, эпиляция намного больнее.
Когда дело доходит до цветных красок, а иголок в машинке становится больше, с каждой секундой терпеть мне становится все тяжелее. Кожа горит, а боль похожа на маленькие разряды тока, и больно не только в том месте, где игла касается кожи: ток каким-то образом посылает волны по всему телу.
– Потерпи десять минут, Банни.
Спустя время боль действительно притупляется и ощущается не так остро, как казалось в самом начале. Оглядываю зал и задерживаю взгляд на пустующем кресле, которое принадлежит Зейну.
– Зейн рассказал мне историю их отношений с Сабриной.
Жужжание машинки затихает, и Кэм поднимает голову.
– Прости за то, что сравнивала наши отношения. Теперь я понимаю, что у нас совершенно разные истории.
Сжав челюсти, Кэмерон долго молчит, а затем качает головой.
– За одну твою дурацкую мысль об этом, я готов лично прямо сейчас отвезти тебя в аэропорт, Энди, чтобы ты была как можно дальше отсюда.