Пальцы уверенно скользят по черным шикарным локонам жены, массируют ее лежащую на моих коленях голову. Ровно так, как она своими пальчиками ласкала Дубину, пока я его в травму вез. Смуглые пальцы жены в льняных волосах друга – самое ужасное, самое бронебойное зрелище из всех, что я когда-либо видел. Ни выдохнуть. Ни вдохнуть. Я умирал каждый раз, когда она его касалась… Я, блядь, каждый раз умирал.
Хотел эмоций? Дурак. Ой, дура-а-ак. Получил? Нравится? Нет. Это больно, оказывается. Вот так чувствовать.
И рев ляльки мне совсем не помогал с собой справиться.
– Антон… Пожалуйста, Антоша! Я же… Ты же… Антон, хороши-и-ий мо-о-ой…
После секса у нее тоже такой голос. Хриплый.
Слава богу, все обошлось, иначе Лала ни за что бы себя не простила. Как, впрочем, и меня. Ведь кроме ее пальцев в его волосах и бессвязных просьб было еще кое-что. В самом начале, когда она только из Панамеры выскочила и, шлепнувшись перед Тохой на колени, проорала, брызжа слюной, мне в лицо:
– Это все твоя машина! Это ты виноват! Говорила же – ничего мне от тебя не нужно! Говорила же…
И вроде понимаю, что в тот момент Лале просто надо было переложить ответственность за происшедшее с себя на кого угодно, а все равно ее слова пробивают.
– Я его чуть не убила.
– Задела слегка. Он упал неудачно.
Ага.
Лала влажно всхлипывает. Стискивает в кулаках мою изрядно помявшуюся рубашку.
– Я не переживу. Лучше пусть я умру, чем он.
– Прекрати! Никто не умирает, – рявкаю я в ответ.
Эх, все ж нервы у меня не железные. И не настолько я благороден, чтобы безэмоционально слушать, как моя женщина фактически признается в любви другому. Вообще ни хрена не благороден, ага. Ноль понимания. Ноль эмпатии. Говоря по правде, мне кого-нибудь убить хочется.
Ну как так? Ну почему так, су-у-ука?!
Наконец, дверь в кабинет открывается. Лала вскакивает с моих колен.
– Как он, доктор?
– В порядке. Небольшое сотрясение. Вы осторожней там, на ваших парковках. Это ж надо было так споткнуться. Опять, что ли, плитку повело?
Доктор уходит. Лала стоит, хлопая глазами.