И вообще ему лучше что-нибудь основательное. Он вот выпечку очень любит. Особенно пироги с мясом, только не с печенью, ну и булочки…
Я ловлю на себе тяжелый, темный взгляд Германа и осекаюсь. Накатывает странная слабость пополам с тошнотой. А хуже всего, что это не ускользает от пристального внимания Михайловской.
– А что еще твой Петюня любит? – насмешливо спрашивает она. – Ты прямо как заботливая женушка. Так мило. Повезло Черному."
"Среди наших прокатываются смешки. Герман выглядит невозмутимым, но это опять же – лишь вид.
57. Лена
Наши идут в больницу шумной гурьбой, перекрикиваются, над чем-то смеются. Только я плетусь с тяжелым сердцем в самом хвосте. Ну и Герман тоже держится от всех в стороне. Словно он сам по себе. Не с ними и не со мной. Идет один, заложив руки в карманах и даже не оглядывается на меня. А я гипнотизирую его спину. Правда, когда наши, подталкивая друг друга, взбегают на крыльцо и один за другим скрываются за дверями больницы, Герман все же останавливается и оборачивается.
Я медленно поднимаюсь и останавливаюсь перед ним. Несколько секунд просто стою напротив и молча вглядываюсь в его глаза, пытаясь найти в них хоть тень его привычных чувств. Но сейчас лицо Германа – холодная маска. Он тоже молчит, не сводя с меня взгляда, от которого внутри всё скукоживается.
– Не смотри на меня так, – прошу его наконец.
– Как – так? – слегка приподнимает он бровь.
– Когда ты на меня так смотришь, мне очень плохо, – признаюсь я.
Герман отводит глаза, и тут же маска его рушится. По излому бровей, по напряженно сжатым губам, по острому взгляду я вижу, что он не просто злится, что ему больно.
– Я понимаю тебя, понимаю, почему ты злишься на меня, – говорю ему торопливо, словно боюсь не успеть. – Я сейчас сглупила, конечно. Но, честное слово, у тебя нет поводов для ревности.