Дождь пошел сразу, как только отъехали от Москвы, - он словно оплакивал то прекрасное и мучительное, которое больше не повторится. Глеб знал, чувствовал - их с Алисой разъединяли этот гулкий ход поезда, этот дождь, этот сырой, грохочущий тамбур, эти бегущие вдоль насыпи подмосковные сосны. Московская зима, полная огней и мороза, колких метелей, страстных поцелуев в подъезде, миновала. Миновала и трепетная, сладостная весна, и теплая, дождливая половина лета. Все прошло для Глеба.
Неважно, что будут еще тянуться июль, август… наступит прозрачный, золотой сентябрь… Без Алисы это потеряет смысл и значение.
Эта мысль не испугала Глеба, и он понял, что дошел до самого края, где кончаются все дороги. Однако он все еще что-то делал: ехал в поезде, смотрел на залитое дождем стекло, думал… он даже вез с собой теплые вещи, смену белья… Завтра он приступит к работе - будет класть кирпич, поднимать вверх стены чужого дома… Ребята обрадуются, увидев его, начнут хлопать по спине, предлагать водку.
- Эй, парень, что с тобой?
Глеб вздрогнул и очнулся. На него смотрел курящий мужик в ветровке и сапогах.
- Бледный какой… - пробормотал мужик. - Гляди, не упади. Двери-то автоматические - раскроются, и… поминай, как звали!
- Хорошо бы, - вздохнул Глеб.
- Да ты что, парень?! - возмутился мужик. - Инвалиды вон ходют, просют, на гармошке играют… а ты здоровый, с руками, с ногами - и киснешь? Работать, что ли, не хочешь?
Глеб со стоном отвернулся.
- Ну, ладно, ладно… не серчай, - примирительно забормотал мужик. - Курить будешь?
Глеб с отвращением покачал головой.
"- На жизню обижаться нельзя, - продолжал философствовать мужик. - Грех это! Ты молодой еще, у тебя все впереди… Баба, что ли, бросила? Так ты плюнь на ее, парень! Плюнь и разотри… Баб вокруг немерено - всяких! - и рыжих, и черненьких, и этих… блондинок, - хоть пруд пруди. На любой вкус.
- Замолчи… - процедил Глеб сквозь зубы.
- Молчу, молчу, - охотно согласился мужик, радуясь тому, что парень хоть что-то сказал. Раз говорит - значит, оттает, придет в память.