Но я не могу его оставить. Без меня он погибнет. Ему нельзя быть одному».
«А мне можно? – Роберт вскочил, взмахнул руками, хоть она и не могла его видеть. – Я тоже жить один не стану!».
«Ты не один. Они о тебе позаботятся, с ними ты будешь под надежной защитой. А он выбрал этих, его путь труднее, и я не могу его бросить».
«Постой, но ведь ты сама подтолкнула меня к такому выбору! Я тоже согласен быть с этими, только бы с тобой!».
«Не сможешь. Прощай, милый. Это наш последний разговор, больше ты меня не услышишь».
«Почему!?»
«Мне будет очень не хватать тебя, но я не смогу говорить с тобой. – Ее голос с каждым мгновением делался всё тише. – Не знаю, почему, но я это чувствую. Нет, знаю. Наверное, потому что это было бы предательством. Прощай. Слушай мелодию, в ней ответ».
И больше он не услышал ни слова. Может, из-за музыки. Проклятый саундтрек зазвучал громче и окончательно заглушил голос Анны.
«Какой ответ? Зачем мне мелодия, если нет тебя? Анна! Анна! Отзовись!».
Лишь когда снизу застучали, Роберт понял, что кричит в голос.
С той секунды, когда Анна умолкла, Дарновский не мог ни сидеть, ни стоять. Его бросало по комнате, он натыкался на стены, бормотал что-то бессвязное.
Находиться в доме, где ее больше никогда не будет, было невыносимо.
Он сам не помнил, как вывалился из подъезда. В руке болтался брелок с ключами от «гольфа».
Правильно! Ехать, куда глаза глядят. Зрение почти восстановилось – во всяком случае, в темноте и через очки видно было почти нормально.
Никогда еще Роберт не гонял по Москве на такой скорости, не соблюдая никаких правил.
Но и Москва такой еще не бывала. Ни одного гаишника на совершенно пустых улицах. Мертвый безлюдный город, лишь жутким голубым сиянием светятся окна. Все свихнулись, никто не спит – смотрят телевизор.
Проносясь по Садовому кольцу, Роберт увидел толпу. Там орали, чем-то размахивали, посреди мостовой пылал троллейбус.
Он объехал сумятицу стороной, ему ни до кого не было дела. Безумная, прерывистая мелодия гнала его вперед, вперед, вперед.
Все вокруг рехнулись. Всеволод Игнатьевич со своими Мигрантами, москвичи, CNN. Даже Анна.
Когда человек вдруг сознает, что он один – нормальный, а все остальные психи, это уже диагноз.
Роберт Лукич, вы чекалдыкнулись на всю крышу. И, возможно, уже давно.
Улица начала расплываться, словно бы подтаивать. Снова атропин, подумал Дарновский, а потом сообразил: это он плачет.
О ком? О чем?
Об Анне? Нет, ее жалеть незачем. Она всегда знает, как поступать.