Второй запрещал, говорил, что меня нельзя трогать, что за меня накажут. Всё, что помню дальше, это страшная боль. Она так долго не прекращалась, разрывала меня на части, выжигала мой разум, что я уже молила о смерти. А потом очнулась всё-таки живой. Меня вытащили кузен со своим отцом. Буквально отбили у смерти, как я потом узнала. Только восстановить сожжённую связь с моей второй ипостасью не смогли. Даже они.
Некоторое время между ними царило молчание. Девушка пыталась не поддаться леденящему страху, сковывавшему её каждый раз при воспоминаниях о тех событиях, гнала, хоть и безуспешно, от себя картинки столь часто приходящие к ней во снах.
— Стэфан? — осторожно спросила, стараясь отодвинуться.
Видимо именно её попытка улизнуть и привела его в чувство. Большие руки тут же сжались стальной хваткой, заставив её сдавленно ойкнуть.
— Прости, девочка. — он зажмурился, пряча какие-то больные глаза. — Твоя история… слишком меня… задела за живое. Скажи, зачем ты им была нужна?
И почему ей показалось, что он совсем не хочет знать ответ на этот вопрос. Слишком уж явно чувствовалась в нём какая-то обречённость, хотя бледное лицо казалось бесстрастным.
— Им была нужна не я. Таким образом пытались выманить мою кузину Риссу.
Стэфан слушал всё это молча. Ни один мускул не дрогнул на его лице, однако она всё равно ощущала какое-то дикое напряжение во всём его теле.
— Послушай. Я не буду лгать и говорить, что не надеюсь на исцеление. Но и такой жить смогу. Теперь я это точно знаю. Если мне нельзя никак помочь, можешь сказать об этом прямо. Я переживу.
Он дёрнулся, как от удара. И резко распахнул глаза. Отчего-то очень злые.
— С чего ты взяла, что нельзя никак помочь? Если твои… родственники не нашли решения, это не значит, что его нет.