В милиции-то поначалу решили, что дело выглядело так: я пошла гулять с собакой и, услышав выстрелы, из подъезда не выходила, а вот Молчун выскочить успел, раненый же добрался до подъезда сам, прихватив автомат. Мне бы следовало придерживаться этой версии, но я оказалась не только глупой, но и правдивой, и рассказала, как все оно было, вызвав у молодого человека подозрение в моей нормальности.
К обеду я пришла в себя настолько, что было решено: надобность в моем пребывании в больнице отсутствует.
Я вошла и увидела на постели парня лет двадцати семи с бескровным лицом, тонкими губами и тяжелым подбородком. Не испытывая никаких чувств, я приблизилась, постояла немного и, решив, что выполнила свой долг, собралась уходить.
— Привет.
После чего отключился.
Я поторопилась покинуть палату. В нескольких метрах от нее в похожей палате лежал вчерашний стрелок, возле двери дежурил мужчина в форме. Он сидел на стуле, листая журнал, а увидев меня, весело заметил:
— Ну ты даешь…
— Ага, — кивнула я и побрела к выходу, где меня ждала мама.
Сутки я спала и еще двое мало реагировала на окружающую действительность, а потом начала проявлять к ней интерес. Первым делом выяснилось, что стрелок скончался. Это здорово напугало и меня, и маму, маму даже больше, коли в больнице парень оказался благодаря нашему Молчуну. Но претензий нам никто не предъявил, более того, милиция встреч с нами не искала, а сосед Пашка Демьяненко, которому до всего было дело, трагическим шепотом поведал мне, что киллера «кокнули», и собачка здесь вовсе ни при чем.
— Кто его кокнул? — возмутилась я.
— Кто послал, тот и кокнул. Соображать надо.
— Его же охраняли, — не унималась я, припомнив дядьку с журналом.
— Не смеши, — хмыкнул он презрительно. — Охраняли… вот и доохранялись. Короче, парень скончался, и теперь концов не найдешь.
— Каких концов? — перепугалась я.