А еще слишком рано…
К шести он закончил с телом. Анна приходила трижды, заглядывала, разглядывала, но вопросов не задавала. В четверть седьмого спросила, успеет ли он закончить к утру. Николаша уверил, что успеет. Он как раз почти закончил слепок.
В восемь зашла уборщица.
В девять уборщица ушла.
В десять дом затих, смирившись с присутствием чужака в подвале."
"В половине пятого Николаша закончил работу.
– Ты прекрасна, возлюбленная моя, – сказал он, – и пятна нет на тебе.
Но предстояло приготовить сцену.
Это было прекрасно.
Николаша бегом вернулся в морг, поднял на руки такое тяжелое, неподатливое тело и понес. Он боялся споткнуться, упасть, уронить или каким-то иным способом нарушить хрупкое совершенство новосотворенного образа.
Он уложил девушку на постамент и вложил в руку ветвь орхидеи.
Сердце колотилось как сумасшедшее.
Только бы успеть! Пока свет. Пока солнце. Пока спящая спит.
Пластина одна. Снимок один. И повторение невозможно.
Тренога. Знакомая тяжесть камеры, кажущейся такой неудобной по сравнению с современными. Мир, сузившийся до размеров линзы объектива.
Камера смотрела вовне.
Николаша смотрел в камеру. Ждал.
Утро выводило вечность на серебре дагерротипической пластины.
Вот звякнул колокольчик, и Николаша бережно извлек пластину из аппарата. Убрав сокровище в футляр, он выполз из укрытия и глянул на часы. Следовало поторопиться. Николаша собрал камеру, упаковав в ящик. Туда же отправил и футляр с пластиной – первой из многих. И тут он услышал шаги. Не робкие, крадущиеся, не нервные, цокочущие, а спокойные и тяжелые.
Человек не торопился. Он явно знал, куда идет.
Николаша замер.
Плохо. Если его застанут здесь… сейчас… рядом с телом… плохо-плохо… Николашу выгонят с работы. Придется искать новое место…
Ручка на двери пошла вниз и вверх и снова вниз, точно тот, кто был по другую сторону, не находил в себе решимости. Николаша же завороженно смотрел на движения ручки.
Вверх-вниз… вверх… вниз.
Дверь распахнулась.
Человек приближался медленно.