Потом весь день ходил хмурым, выливая свое негодование на нас с Клео.
— «Бытием в подлинном смысле слова можно назвать только абсолютные сущности, сохраняющие своё бытие безотносительно пространства и времени». Это же ваши слова, мистер Аристокл?
Старик покачал головой и глянул на входящую на террасу обслугу, принесшую завтрак.
— Вы меня с кем-то путаете, молодой человек. А сейчас я предлагаю всем нам перейти к завтраку.
— Нет, определенно не путаю, — не позволю сбить меня с мысли. — В тот момент, когда мы здесь, на террасе, с вами увиделись, вы внимательно наблюдали за моими микродвижениями.
Платон хмыкнул, приглашая Джинрога к столу. Глава клана замялся, видя начавшийся спор.
— Джон?
— Этот человек — Платон. Тот самый Платон из Древней Греции, живший 2400 лет назад. Вассал Олимпийского Союза Дворцов.
Кореец притих, не решаясь садиться. Старик секунду медлил с ответом, уже взяв в руки столовые приборы.
— Мистер Голд…
— Вы сейчас снова солжете.
Старик притих, а я внимательно смотрю за его реакцией.
— Кригеры — те же твари, — Платон молчит, а я слежу за глазами.
— Согласен.
— Но так уж сложилось, что мое тело несет в себе частицу их силы. Я чувствую ваши эмоции, мистер Аристокл. Вы сильно испугались в тот момент, когда я назвал вас по имени. Потом снова испугались, когда речь зашла об олимпийцах и прошлой эпохе. Но стоило мне упомянуть ваше изречение о сущности бытия, как вас прошиб холодный пот, словно вы вспомнили нечто такое, чего боитесь.
Ни я, ни Джин к завтраку не притронулись.
— Знаешь, каково это — оказаться душой в филактерии на долгих 2400 лет? — Платон с ненавистью выплевывал слова. — Очнуться в камере возрождения и узнать, что почти никого из твоих знакомых уже нет в живых? Императоры из Олимпии! Только горстка из них до сих пор жива. Не будь у меня врожденных черт души усиленной воли и крепкого сосуда души, я бы умер уже спустя сотню лет дремы.