Офицеры жизнью рискуют, банду обезвреживают под проливным огнем, а их солдаты по селу разгуливают, с девчатами перемигиваются.
– Так мы же не знали ни хрена, – заявил Савиных. – Сами сказали, будет шум – бегите. Вот мы и рванули.
– Ладно, уйдите отсюда, бегуны. Без вас тошно, – раздраженно проговорил Алексей. – Нашли амфитеатр с гладиаторскими боями.
– Чего? – Зинченко разинул рот.
– Пошли к черту, говорю! В дом, подвал охранять!
Оперативники осторожно встали над ямой. Внизу обломки лестницы, земля, старая печь, разбитая на кирпичики.
"Двое были мертвы, буквально порваны свинцом. Третий, белобрысый, чубатый, обросший светлой щетиной, подавал признаки жизни. Полевой китель немецкого офицера заливала кровь. Голова перевязана, лицо искажено, засыпано землей. Он застонал, открыл глаза. Парню было от силы лет двадцать.
Он вздрогнул, закашлялся. Из-под земли показалась рука, сжимавшая «вальтер».
Оперативники подались назад. Попасть этот герой, конечно, не сможет, но лучше не рисковать. Однако бандит не собирался стрелять в них. Он с усилием работал кистью, ствол поворачивался, пока не добрался до рта. Глаза его при этом смеялись, что смотрелось как-то страшновато.
– Эй, парень, только не это! – выкрикнул Газарян. – Не надо! Ты нам живой нужен, мать твою!
Алексей выхватил «ТТ», быстро прицелился и выстрелил. Пуля перебила запястье.
– Достать его, быстро! – проревел Алексей.
Греков спрыгнул в яму. Глаза раненого бандеровца вдруг наполнились смыслом. Он сообразил, что происходит что-то недопустимое, завозился, вытянул левую руку из-под себя.
Алексей уже убрал пистолет в кобуру. Остальные оперативники плохо соображали.
Пальцы здоровой руки бандита совершали судорожные движения.
Оперативники мрачно смотрели на свежеиспеченный труп. Парень стрелял под углом. Пуля снесла половину лица, раскроила череп. Этот тип, в отличие от остальных, не переоделся в советскую форму. Видимо, убеждения не позволяли.
«Откуда в них такое? Даже у эсэсовцев не было столько ненависти к коммунистам.