Согнав перепуганных дулебов, в основном плачущих баб и детишек, велели копать могилу, уложили погибших воинов вместе с их оружием, забили коней, сверху натаскали сухих бревен, зажгли, а в огонь побросали дулебских женщин — по три на каждого обрина, чтобы прислуживали на том свете, как служили на этом.
Затем Кацапаган спешно созвал уцелевших обров на воинский совет. Два ряда воинов отныне охраняли избу, а еще ряд с луками наготове расставил вокруг двора — они не должны были подпускать близко даже полевую мышь.
— Он не сгорел, — заявил Кацапаган. Лицо его было мрачно, под глазами висели темные мешки. — Еще знаем, что не напуган, иначе бы давно убрался. Он объявил нам войну. Сумасшедший, это ясно.
Десятник пристально всматривался в суровые жесткие лица, испещренные шрамами. Каждому молодому мужчине, который вступал в ряды воинов, жрецы наносят глубокие раны на щеках — это знак воинов-зверей, а у них были еще и кольца на левой руке — знак бесчестия, он же знак воинской доблести.
— Я послал гонца к хану, — закончил Кацапаган. — Он назначит меня сотником, не осталось старых воинов. Мы бросим на этого пещерника-воина все силы. Гугугубун, ты умеешь водить летучие отряды.
— Трех десятков хватит, — ответил Гугугубун.
Гульчачак отскочила от окна, ее глаза были широко распахнуты, брови выгнулись тонкими дугами:
— Ты слышал, что прокричал гонец?
Морш сидел за столом, светильник освещал смуглое лицо, горящие глаза. Он листал ветхую рукопись, сестре ответил не сразу:
— Он жив?.. Боюсь, мы повстречали необыкновенного человека.
— Они устраивают на него охоту!
— По зубам ли такая дичь?.
Она смотрела на него с недоверием:
— Надо ли нам вмешиваться?"
"— Он не нашей веры, сестра. Поэтому его надо уничтожить, ибо покорить такого человека невозможно. Он не обрин. Он намного умнее. Иди, седлай коней, а я договорюсь с вождями этих дикарей.
Поморщившись, он решительно развязал на голове повязку.