Путешествие обратно в Лондон оказалось сущим кошмаром, свитым из пригородных автобусов и ночных поездов. Вывалившись в десять утра на перрон Паддингтонского вокзала, я сразу понял, почему двое «бобби» прервали свое мерное шествие, стараясь хорошенько рассмотреть мое лицо. Должно быть, я походил на беглого каторжника.
Таксист окинул уставшим от жизни взглядом мою жесткую двухдневную щетину, распухшую губу и подбитый глаз.
– Что, приятель, подружкин муженек вернулся домой пораньше?
В ответ на его предположение я издал слабый стон.
Открыв дверь дядиной квартиры, Шерри Норт изумленно распахнула голубые глаза:
– О боже мой, Гарри, что стряслось? У тебя ужасный вид!
– Спасибо, – ответил я. – Прямо бальзам на душу.
– А я тут с ума схожу!.. – Она схватила меня за руку и втащила в квартиру. – Два дня! Даже в полицию звонила, и в больницы, и куда только не звонила!
На фоне замаячил дядя. Его присутствие действовало мне на нервы. Я отказался от предложения принять ванну и переодеться в чистое – вместо этого увел Шерри к себе в «Виндзор армс», где помылся и побрился, не закрывая двери в ванную, чтобы в процессе мы могли разговаривать.
Я в подробностях и не преуменьшая собственного героизма живописал, как меня силой похитили ручные гориллы Мэнни Резника, а Шерри слушала мой рассказ – молча и, как мне показалось, с зачарованным восхищением.
Восстав из ванны, я обернул талию полотенцем и, не умолкая, уселся на кровать, а Шерри принялась врачевать мои порезы и потертости.
– Теперь надо идти в полицию, Гарри, – наконец сказала она. – Тебя пытались убить.
– Шерри, милая моя девочка, умоляю: хватит про полицию. Такие разговоры меня нервируют.
– Но Гарри…
– Забудь про полицию. Лучше закажи нам каких-нибудь яств, а то я уже забыл, что такое еда.
С кухни прислали отличный жареный бекон с томатами, яичницей, тостами и чаем.
– Кстати, ты внесена в список смертников. Они не остановились бы на барбекю из твоих пальчиков. Мэнни Резник был уверен, что его мальчики прикончили тебя. – (Тут Шерри переменилась в лице.) – По всей видимости, он избавляется от всех, кто хоть что-то знает об «Утренней заре».