- На что же мне то? – с царских губ вновь сорвался тяжкий вздох. – Иного жажду.
Он медленно вынул руку свою из тёплых ладоней. Едва ли не боязливо, с трепетом Иоанн коснулся костяшками пальцев щеки Фёдора. Стоило Басманову опустить свой взгляд на руку государя, так царь тотчас же убрал руку и возвратил её на золочёный резной подлокотник.
- Чего же жаждете, царь-батюшка? – спросил Фёдор, медленно поднимая взгляд с руки Иоанна на его чело, точно заслонённое туманом тяжких дум.
Голос опричника точно вернул разум Иоанна из небытия.
"Вняв молчаливому приказу, Фёдор наполнил чашу государя, а после и свою.
…
В суровые морозы и не верилось, что всё переменится, да ныне природа вновь задышала мягкой зелёной дымкой. Снег не сошёл полностью, да меж талых сугробов, на островках голой чёрной земли иной раз и восходила первая зелень.
Солнце уж боле и боле сияло на небосводе, лоснясь раскалённым золотом на куполах храмов Господних.
На поля возвратились крестьяне, убирая гнилые деревья, али иной сор, что мешал возделывать поля. Из дряхлых сараев, что покоились под толщами льда и снега, доставали свои пожитки всякий вольный али крепостной крестьянин.
Нет в том отметины, как переменяется зима весною, да та грань уж преступлена была.
В трудах проходили и дни в стенах Александровской Слободы. Во двор лился уж весенний свет дневного светила. Знали крестьяне, что служили при самом царе да при ближних его, мол, у западной стены, где белокаменная башня домашней церкви величественно возвышается над иными строениями, так уж и греет солнце боле, чем в ином угодье.
В том месте, у стены, Дуня суетилась в деле своём. Развесила девица кручёные бечёвки, да перекидывала ныне через них настиранные простыни. Ловко перекидывала она ткани, разглаживала заломы да замятины, блуждая меж белоснежных тканей.
Ещё зарёю Дуня вернулась с базару, что был в двухстах верстах от Слободы. По дороге восвояси, девица прошлась длинною дорогой. То место уж пригрелось ласковым солнцем.