Басманов поднял взгляд, не скрывая тревоги и волнения в светлых очах. Возможно, в то хотел верить юноша, но всяко ему показалось, что царский лик смягчился.
Иоанн принял чашу и перевёл взгляд на тёмное вино.
- Скажи мне, Федя... – после некоего молчания, изрёк государь, переводя взгляд на окно.
На улице темнело. Тени протягивали свои длинные полосы, рассекая двор, улочки и дороги. В куполах Москвы догорало закатное солнце.
Иоанн усмехнулся, скорее горько, нежели с веселием, да помотал головой, вновь переводя взгляд на Фёдора.
- Отчего явился ты к царю своему в таком виде? – царь указал на подол накидки юноша.
К ней, как и к сапогам, прицепилось премного могильной земли. Всяко, дорога отряхнула, но следы оставались.
- Не просто нести вам службу, добрый государь, не замаравшись. – ответил Фёдор.
- Во оно как… - произнёс Иоанн.
Царь отпил из своего кубка, затем обернулся к столу, сел в глубокое резное кресло и оставил чашу на столе, прямо поверх писем.
- Спой мне что-нибудь.
- Ваша воля, добрый государь. – произнёс юноша, медленно приближаясь к столу и занимая место подле государя. – Но вижу я, что не за пеньем вы позвали меня, что душу вашу гложут тяжкие думы.
Иоанн вскинул бровь, обернувшись на юного опричника.
- Премного возомнил о себе, Басманов. – отрезал царь.
От тех слов Фёдор улыбнулся, будто бы скрывал и боле. Брови государя гневно сошлись, но прищур не был лишён любопытства.
- Право… - произнёс Фёдор, опираясь локтем о стол.
- А всяко по речам твоим, - ответил Иоанн, - и впрямь не зришь ты, кто пред тобою.
Фёдор прищурился, точно вглядывался, напрягая очи свои.
- Ежели предо мною не государь мой, не великий князь, не свет наш, не месяц ясный, ежели предо мною лишь образ его лукавый, то и право, незряч я.
Иоанн глядел на опричника, покуда тот говорил. Лишь Фёдор умолк, царь тяжело вздохнул, откинувшись в кресле своём.
- Что ж. – Иоанн сложил руки в замке. – Калеки да убогие всегда были мне по сердцу.
Фёдор усмехнулся."
"- Ступай. – махнул рукой государь.
- Отчего же гонишь меня? – спросил Басманов.
- Воротишься со службы – то-то и потолкуем. А ныне мне скверно. – отрезал Иоанн, вновь взявшись за перо.