– Сей же ночью Малюта пустится в Слободу, да помилует каждого, за кого ныне вступишься.
Взор Филиппа озарился светлой радостью, и вместе с тем он точно дивился, взаправду ли он слышит сей приказ из уст государя своего.
- Князей Вятских помилуй, царе, отца и трёх сыновей. – молвил Филипп с поклоном.
Иоанн коротко кивнул.
- Кого ещё? – спросил владыка.
- Князей Смирновых, да Алексеевых. Князя Димитрова и дочерей его. Князей Земянкина с престарелыми родителями его, князя Зуева с женою… - молвил Филип, да умолк, заслышав грузный вздох.
То Скуратов хмуро вздохнул, скрестив на груди свои громоздкие ручища.
- Запомнил, Гриш? – спросил Иоанн холодным тоном.
Голос государя пресёк любое дерзновение Малюты – опричник опустил взор и кивнул. Заметив ту покорность, царь унял ярость, поднимающуюся в его сердце.
- Кого ещё? – спросил Иоанн, вновь обращаясь к Филиппу.
Святой отец коротко кивнул.
- Князей Мировских. – произнёс святой отец.
Царь поджал губы, отводя взгляд в сторону, точно задумавшись об том, но затем, мотнул головою и обратил взор на Малюту.
- И князей Мировских. – повторил Иоанн.
Григорий Скуратов покорно кивнул, да было видно, как слова Филиппа встали ему, точно кость в горле.
- Али ты сам ещё кого припомнил? – спросил Иоанн, и хоть уста государя улыбались, от слов тех веяло угрозой.
Малюта мотнул головою, выжидая, как царь отпустит его, что вскоре и стало – Иоанн подал царский перстень. Скуратов припал к нему устами, да пошёл собираться в путь-дорогу. В коридоре раздалось сдавленное ругательство, коему Иоанн и вовсе не предал значения.
- За чьи души молиться мне? – спросил Филипп.
За сими словами царь да святой отец уж приблизились к трону. Государев взор блуждал по сплетениям резным, собирая мысли воедино. Царь глубоко вздохнул, опираясь рукой на подлокотник. Тело всё сделалось непомерно тяжёлым.
- Всё я ведаю, Филипп. – молвил Иоанн, пересилив себя и вновь встав в великий свой рост. – Ведаю я, отче, не по сердцу тебе опричнина, пущай ты и перестал бранить их в своих проповедях.
Филипп молча внимал царской речи.
- Оттого молю тебя, - меж тем продолжил Иоанн, - не как слугу, но как доброго друга – помолись за братию мою, за опричников в дальнем странствии, за Фёдора да Афанасия.
Филипп склонился в поклоне.