Голодные игры. И вспыхнет пламя. Сойка-пересмешница

Кто еще на арене стал бы называть меня солнышком? Внимательно просматриваю каждый дюйм берега и никого не вижу. Только ил, растения и камни.

– Пит? – шепчу я. – Ты здесь?

Нет ответа. Может, мне почудилось? Нет, я уверена, что в самом деле слышала голос, и притом очень близко.

– Пит! – повторяю я и крадусь вдоль берега.

– Эй, не наступи на меня!

Я отскакиваю назад. На этот раз голос прозвучал прямо у меня из-под ног. Но там никого нет. И вдруг посреди коричневой грязи и зеленых стеблей появляются два голубых огонька – его глаза.

Я открываю рот от изумления, за что меня вознаграждает белозубая улыбка, прорезавшаяся под ними.

Это вершина маскировочного искусства. Что там метание тяжестей! Питу следовало превратить себя на глазах распорядителей в дерево. Или в валун. Ну, или в поросший травою берег ручья.

– Закрой глаза, – командую я. Пит закрывает глаза, рот и – исчезает. Большая часть его тела, вероятно, покрыта слоем жидкой грязи и травой, но лицо и руки, которые должны были остаться на поверхности, невозможно разглядеть точно так же, как и все остальное.

Я становлюсь на колени рядом с ним.

– Вижу, ты не зря убил кучу времени на разукрашивание пирогов.

Пит улыбается:

– Да уж, пригодилось перед смертью.

– Ты не умрешь, – говорю я твердо.

– Кто тебе сказал?

Его голос такой изможденный и хриплый.

– Я тебе говорю. Теперь мы одна команда. Слышал новость?

– Слышал. Спасибо, что нашла мои останки.

Вытаскиваю бутыль с водой и даю ему попить.

– Катон ударил тебя кинжалом?

– Да.

В правую ногу. Высоко.

– Мы сейчас спустимся к ручью и смоем с тебя грязь, чтобы осмотреть раны.

– Наклонись поближе. Хочу тебе кое-что сказать.

Я наклоняюсь и подставляю здоровое ухо к его губам. В ухе становится щекотно, когда он шепчет:

– Помни: мы безумно влюблены друг в друга. Если вдруг захочешь меня поцеловать, не стесняйся.

Я сердито отдергиваю голову и смеюсь:

– Спасибо, буду иметь в виду."

"Пит еще шутит, значит, все не так плохо. Впрочем, когда я пытаюсь помочь ему выбраться к воде, моя веселость мигом улетучивается.

Тут всего два шага, казалось бы, чего сложного? Но это действительно очень и очень сложно, потому что сам Пит не способен сдвинуться ни на дюйм. Самое лучшее, что он может сделать, это не мешать мне. Он кричит, когда я тяну его за руки. Грязь и трава вцепились в него мертвой хваткой, и только рванув изо всех сил, мне удается их перебороть. Пит по-прежнему лежит в двух шагах от воды, скрипя зубами от боли.