Я смотрю ему вслед, избегая взгляда Пита.
– О чем это он? – спрашивает он.
– У нас были проблемы. Капитолию не понравился наш трюк с ягодами, – выкладываю я.
– Что? Что ты имеешь в виду?
– Это посчитали слишком большим своеволием. Хеймитч подсказывал мне, как вести себя, чтобы не было хуже.
– Подсказывал? Почему только тебе?
– Он знал, что ты умный и сам во всем разберешься."
"– Я даже не знал, что было нужно в чем-то разбираться. Если Хеймитч подсказывал тебе сейчас… значит, на арене тоже. Вы с ним сговорились.
– Нет, что ты. Я же не могла общаться с Хеймитчем на арене, – лепечу я.
– Ты знала, чего он от тебя ждет, верно? – Я молча кусаю губы. – Да? – Пит бросает мою руку, и я делаю шаг, словно потеряв равновесие. – Все было только ради Игр. Все, что ты делала.
– Не все, – говорю я, крепко сжимая в руке букетик цветов.
– Не все? А сколько? Нет, неважно. Вопрос в том: останется ли что-то, когда мы вернемся домой?
– Я не знаю. Я совсем запуталась, и чем ближе мы подъезжаем, тем хуже, – говорю я.
Пит ждет, что я скажу что-то еще, ждет объяснений, а у меня их нет.
– Ну, когда разберешься, дай знать. – Его голос пронизан болью.
Мой слух восстановился лучше некуда: несмотря на шум локомотива, я ясно слышу каждый шаг Пита, идущего назад к поезду. Возвращаюсь в вагон и я, но Пит уже скрылся в своем купе. На следующее утро мы тоже не встречаемся. Он выходит, только когда поезд подъезжает к Дистрикту-12, и холодно кивает в знак приветствия.
Мне хочется сказать ему, что это нечестно.
Еще мне хочется сказать, как сильно мне не хватает его уже сейчас.
Так мы стоим и молча смотрим, как на нас надвигается маленькая закопченная станция. На платформе столько камер, что яблоку упасть негде. Наше возвращение станет еще одним шоу.
Краем глаза я замечаю, что Пит протягивает мне руку. Я неуверенно поворачиваюсь к нему.
– Еще разок? Для публики?
Его голос не злой, он бесцветный, а это еще хуже. Я уже теряю своего мальчика с хлебом.