— Вот этого ты и не можешь понять: у тебя — специальность, а у меня — призвание.
— Призвание ловить жуликов? Завидный выбор!
— Ты все перепутал, Скуратов! — со злой усмешкой, с ожесточением сказал я. — Ты, когда выбирал специальность, может быть, и планировал жуликов ловить. А мое призвание — людей от них поберечь. И на таком деле или весь выложись, или ты у нас не нужен!
В машине все замолчали, прислушиваясь к спору. Скуратов, глядя на меня исподлобья, сказал серьезно:
— Слушай, а ведь если бы тебе зарплату не давали, ты бы все равно никуда не ушел? А, Тихонов?
— Конечно! Я бы за харчи работал! А ты бы ушел! И я об этом не больно жалею!
— Ну скажи на милость, что ты так надрываешься? Неужели не понимаешь, что сейчас нужны другие критерии полезности? Сейчас другие времена, и твой азарт сильно отдает горлопанством!
— А почему ты решил, что времена другие? Сейчас что, избитому не больно? Ограбленному не страшно? Обманутому не стыдно, обесчещенному не горько?
— Но кривая преступности из года в год идет вниз.
— Известно. А всем остальным людям — нет. Обыкновенным людям. Им на графики и статистику чихать. Им вот и надо, чтобы я рвался. И чтобы ты рвался. А ты рваться не хочешь…
— А чего же я хочу, по-твоему? — прищурился Скуратов.
— Ты хочешь быть просто начальником. Все равно каким, только начальником. А если начальником не выйдет, то хотя бы спокойно жить…
— Ты думаешь, очень стыдно — хотеть спокойно жить?
— Это не стыдно.
— Н-да, — хмыкнул Скуратов. — Подобный максимализм украсил бы юношу осьмнадцати лет. А зрелый муж с такой нетерпимостью — эт-то… знаешь…
— Знаю! Знаю! — махнул я рукой. — Я тебе просто не успел сказать, что не тороплюсь стать зрелым мужем. Зрелый плод скоро портится…
— С тобой нельзя разговаривать. Ты не милиционер, ты камикадзе!
— Это как тебе угодно…
Машина тормознула у дежурной части, я соскочил с подножки.
— Стас! Как ты разговариваешь с людьми! Ты ведь оскорбил его, а он хотел просто пошутить…
— Он не со мной шутит, а со своей работой. А мне это не нравится!"
"— Слушай, Стас, ну так нельзя! Совсем не изменился с десятого класса!
Мы остановились на лестничной площадке, я наклонился к Рите и сказал ей серьезно:
— Знаешь, Рита, я сам часто думаю об этом.