— Князь, что с вами? Что случилось?!
Взвыв, он валится на пол, яростно сжимая свои виски. Припадок? Только этого не хватало…
— Филимон, коньяку, живо! Бегом, твою мать!
Мы с Ренненкампфом больно стукаемся лбами, одновременно наклоняясь к Васильчикову. Да что же это?
— Государь! Вот коньяк! — Хабалов, отбросив к чертям и этикет, и секретность, протягивает мне бутылку, которую мгновенно раздобыл где-то Махаев.
— Зубы ему разожмите! Да не ножом, Николай Оттович, ложкой! Вот так… Голову приподнимите… — Коньяк янтарной струйкой течет в приоткрытый рот.
По лицу Васильчикова разливается мертвенная бледность и тут же сменяется лихорадочным румянцем. Он изумленно смотрит на нас и тихо спрашивает:
— А где этот? Ну, который…
— Какой «который», Сергей? — Ренненкампфа просто-таки трясет от переживаний за друга-соперника. — Здесь никого не было.
— Никого, — нестройным хором подтверждают все остальные, включая меня.
Но Васильчиков уже нас не слышит.
Интерлюдия
…Яркий, ослепительно яркий свет режет глаза. Так тихо, что, кажется, можно услышать, как бьются сердца собравшихся.
— …Психоматрица ближайшего окружения ИД изменена настолько, что попытка доктора Берштейна внедриться в одного из потенциальных реципиентов едва не окончилась фатально. Из-за отсутствия резонанса колебаний биологических полей реципиент оказал столь мощное сопротивление, что психоматрица доктора Берштейна едва не была уничтожена.
— А что с Берштейном? — Солидный голос, привыкший задавать солидные вопросы.
— Доктор Берштейн в настоящий момент находится в нашей клинике, в блоке интенсивной терапии, — не менее солидный голос, привыкший давать солидные ответы. — В настоящий момент его состояние не внушает опасений, и шансы на то, что психонема восстановится в полном объеме, весьма велики…
…Тем же вечером мы с Васильчиковым сидим в моем кабинете. Он уже отошел от утреннего припадка и теперь пытается объяснить мне, что же, в конце концов, с ним произошло.