Господин из завтра. Тетралогия

У этих ничего не сияет: штыки и клинки — по причине отсутствия, сапоги — да они ваксу видели дай бог, чтоб неделю тому назад, ремней не наблюдается — не положены им ремни, мундиры изодраны, а уж лица… Небритые, осунувшиеся, головы опущены…

На Марсовом поле выстроены взятые в плен русские и британские войска. Двадцать пять тысяч триста сорок два рядовых, девять тысяч восемьсот три сержанта и унтер-офицера, десять тысяч триста шестьдесят восемь обер- и штаб-офицеров, сорок два генерала и три адмирала.

Всего вместе — сорок пять тысяч пятьсот пятьдесят восемь человек. Правда — это не все. Еще почти двадцать тысяч пленных на всеобщее обозрение не выставили: раненые, покалеченные, в общем — убогие. Их народу показывать не стоит: еще жалеть начнут. А этого нам не требуется…

Пронзительно гремят фанфары, и на Марсово поле в сопровождении лейб-конвоя и «ближнего круга» выезжает императорская чета. То есть мы с Мореттой-Татьяной. В открытых белоснежных «Жигулях».

Сначала я собирался принимать «парад» на своем любимом изабелловом жеребце, получившем за доброту и кротость нрава звучное имя Маньяк.

Но в последний момент отказался от этой идеи: укротить его с помощью шпор, хлыста и ненормативной лексики я могу, но на окружающих это обычно производит гнетущее впечатление…

Иногда я задумываюсь: от всей ли души подарили мне этого непарнокопытного убивца московские купцы или все-таки преследуя некие, неизвестные мне темные цели? Прежде чем я обуздал это строптивое, обладающее исключительно высоким самомнением и на редкость подлым характером существо, мне пришлось проверить песок манежа на мягкость всеми частями моего бренного тела.

Все дело в том, что поначалу, вдохновленный воспоминаниями об учении дедушки Дурова и Александра свет Невзорова, я пытался действовать исключительно лаской и уговорами. Вершиной этого метода воспитания стала попытка Маньяка упасть на землю и перекатиться с боку на бок, причем я, как он полагал, останусь в седле. По крайней мере, в начале этого маневра. Не знаю, что бы со мной было, не успей я высвободить ноги из стремян и отскочить в сторону, но после этого я плюнул на весь свой невеликий запас гуманизма и любви к животным, послал куда подальше Дурова с его уголком и Невзорова с его гиппофилией, а Маньяк тут же свел близкое, длительное и крайне неприятное для него знакомство с хлыстом, которое он запомнил навсегда.