— Когда ты проснулась, сразу же встала. Не обувалась. А ты не босиком, я по звуку слышу.
— Тебе показалось. Я быстро обулась.
Антошка в сомнении покачал головой, но ничего не сказал. Других станций он не нашел, вернулся к той же, где призывали сохранять спокойствие, оставаться дома и немедленно прибыть. Потом он заметил:
— А то же самое и на улице говорят.
Элу метнулась к окну, раздернула шторы. Усиленный мощными динамиками голос разносился над пустыми, освещенными красными отблесками, улицами. Он приближался, этот голос.
За грузовиком шла милицейская машина с включенным маячком.
— Гул затих, — сказал Антошка.
Элу обернулась к нему. Прислушалась.
— Спать не хочется. Может быть, чаю попьем, Антошка?
— Пошли."
"Чаю им попить не удалось. Газовая плита не работала, не было газа. Элу отвернула кран над раковиной. Вода пошла. И на том спасибо.
Конечно, она уже все понимала. Не маленькая. Недаром на уроках гражданской обороны и начальной военной подготовки в школе им стократно было рассказано о действиях в таких случаях. Оставаться дома и сохранять спокойствие.
И — вот странно — не о брате своем она сейчас подумала, не о родителях. Ей вдруг стало до невозможности жаль себя и вот его, слепого пацана, с которым свел странный случай.
— Иди сюда, — позвала она.
Антошка подошел. Элу обняла его, притиснула к себе. Потерлась щекой о макушку.
— Глупо все, Антон. Я вот все считала, сколько мне лет будет в двухтысячном году.
— А сколько тебе сейчас? — глухо спросил он.
— Девятнадцать.
— А мне почти одиннадцать.
— Значит, тебе в двухтысячном было бы всего двадцать один. То есть, будет, конечно…
— Двухтысячный — это двадцать первый век, да? — спросил Антошка.
— Да.